Вольфганг Хольбайн 
Немезида: От полуночи до часа кошмаров

Немезида – 1

Вольфганг Хольбайн
«Немезида: От полуночи до часа кошмаров»

НЕЗАДОЛГО ДО ПОЛУНОЧИ

Этот злополучный день начался паршиво и неуклонно становился все хуже, в конце концов, я был уже совершенно уверен, что кончится он по‑настоящему плохо. Моя уверенность достигла своего апогея еще до того, как на моих глазах снесло череп тому типу, что стоял на противоположном конце зала, и до того, как я чуть было не попал под старую, пятисотлетнюю крепостную решетку. Правда, с этого момента уже начиналась та история, в которой я едва ли мог что‑то изменить, но вот до этого…
За то, что было до этого, я конечно же несу ответственность, как ни крути. Любой другой на моем месте не мог бы ничего поделать, если бы он вот так просто, не ведая ничего худого, вошел бы в зал и в это самое время у него на глазах разлетелся вдребезги череп, словно это не череп вовсе, а тыква с хеллоуина, которую соседские ребятишки накануне начинили не свечками, как обычно, а петардой или даже бомбой. Или, может быть, я ошибаюсь?
В остальном конечно же я сам виноват. Я снова повел себя как полный идиот. Не поймите меня неправильно, я вообще‑то не идиот, я такой же, как большинство окружающих меня людей, не хуже и не лучше. Но выпадают дни, когда я веду себя совершенно по‑идиотски, и этот день был одним из таких.
Все началось с того, что не прозвонил будильник, то есть не будильник, а, будь он трижды неладен, телефон в гостиничном номере, который стоял на ночном столике. Это был один из тех новомодных агрегатов, которые делают абсолютно все, разве что только кофе не варят. Это чудо техники можно было запрограммировать как будильник, если, конечно, повезет.
Вероятно, это был не мой день. Я попытался припомнить, не оставил ли я вечером поручение администратору разбудить меня в семь, мой самолет вылетал в девять, у меня было бы достаточно времени, чтобы принять душ, спокойно позавтракать и вовремя сесть в такси, чтобы отправиться в аэропорт. Но и этого я не сделал, как оказалось.
Проснувшись, я немедленно ощутил, что моя голова раскалывается от боли, а во рту такой привкус, как будто полночи я гнался за кем‑то. Хуже всего то, что разбудил меня вовсе не будильник, не телефон и даже не горничная, а вспышка натянутого смеха из телевизора. На экране шла второсортная комедия. Вчера вечером я так и не выключил телевизор, а в отеле, видимо, не было встроенных выключателей, которые срабатывают, если какое‑то время не нажимается кнопка телевизионного пульта. Сквозь сон я сначала услышал натянутый смех и голоса, еще в полусне слегка приоткрыл один глаз – цифры на табло будильника заставили меня окончательно проснуться. Я вскочил, ощутив всплеск адреналина.
Двадцать минут девятого.
Я проспал!
Черт подери, это был, быть может, самый главный день за последние десять лет моей жизни – и я проспал!
Я вскочил так быстро, что немедленно ощутил биение пульса во всем теле, вплоть до кончиков пальцев, мгновенно выставил руку, чтобы схватиться за стенку, так помутилось в глазах, сделал один шаг и остановился, пережидая, когда перед глазами перестанут плясать черные точки. Пульс слегка успокоился. Еще плохо различая изображений, я поплелся в ванную, набрал в горсть холодной воды, брызнул ею в лицо и, спотыкаясь, вернулся в комнату. Сейчас уже не поручусь, что я не отхлестал себя по лицу, чтобы окончательно проснуться.
Проспал! Господи, и именно сегодня!
С трудом сдерживая приступ паники, я оглянулся «округ, ища костюм, битых пять минут тупо мигал, ничего не понимая, пока, наконец, не сообразил, что прошлым вечером я даже не дал себе труда раздеться. Проклятье, как же я так вчера напился! Морща лоб от напряжения, я попытался вспомнить, сколько выпил, припомнил две кружки пива, максимум три, выпитые в баре отеля. Этого явно было недостаточно, чтобы так отрубиться, при нормальных обстоятельствах я бы и не почувствовал никакого опьянении от такого количества алкоголя.
Это наверняка последствия перелета, будь он неладен. Еще бы, трехчасовой полет из Лос‑Анджелеса в Чикаго, потом трехчасовое ожидание рейса и потом еще десять часов полета в экономклассе, в тесном кресле, подлокотники которого поджимали с обеих сторон, а колени упирались в кресло переднего ряда. А все потому, что я решил сэкономить и в последний момент обменял билет в салон первого класса на туристический, чтобы присвоить себе разницу. Не думал, что выйдет так паршиво.
Кажется, я уже говорил, что иногда веду себя как полный идиот?
Я взглянул на часы и ощутил новый прилив ужаса. Стрелки часов порядочно продвинулись по циферблату с тех пор, как я выпрыгнул из постели и поплелся в ванную. С жуткой поспешностью, делая массу ненужных движений, я собрал все свои пожитки, затолкал их в чемодан, который был моим единственным багажом в этом путешествии, и бросился прочь из номера. При этом я чуть не столкнулся с горничной, которая толкала перед собой тележку, полную постельного белья и бутылочек с моющими средствами. Девушка взглянула на меня вытаращенными глазами, словно увидела перед собой привидение.
Конечно, я выглядел так, будто бы только что выбрался из мусорного бака: не умыт, не брит, с всклокоченными волосами и в костюме, который выглядел так, будто я в нем спал. Но кому это, собственно, мешает? Вряд ли когда‑нибудь мне придется вернуться в этот отель, а персонал отеля еще и не такое видел, быть может. Какое им до всего до этого дело?
Лифт опускался еле‑еле, как будто кто‑то придерживал тросы, на которых он подвешен. Внизу я кинулся вон из лифта, миновал медленно отворившуюся автоматическую дверь, пересек облицованный мрамором холл отеля и под неодобрительным взглядом наряженного в ливрею пингвина у выхода молча перекинул сумку через левое плечо – и в результате застрял в проеме вращающейся двери.
Высвобождаясь из плена, я уже не смотрел в его сторону, но мне казалось, я слышал, как на его невозмутимом лбу возникла вертикальная складка. Вероятно, в этот момент, видя очевидную поспешность, с которой гость покидает отель, он задумался, оплачен ли счет, но меня это не волновало. Это была забота этой загадочной конторы «Флеминг и сын». Уже почти бегом я подскочил к первому попавшемуся такси, закинул чемодан на заднее сиденье и так нервно и беспокойно усаживался на переднем сиденье, что чуть не прищемил себе голову дверью.
Расторопный водитель поспешил завести мотор еще до того, как я захлопнул дверь за собой и начал приходить в себя. Видя мою спешку и рассчитывая в связи с этим на щедрые чаевые, он ловко вырулил на дорогу и стремительно помчал меня через весь город в аэропорт.
В аэропорт мы прибыли ровно в ту секунду, когда захлопнулись металлические ворота и тяжелый лайнер начал выруливать на взлетную полосу. Я опоздал на свой рейс.
Было утро.
Все оставшееся утро и большую часть дня я провел, стоя в проходе переполненного аэропорта, окруженный бесконечно снующими людьми. Сначала это была банда орущих хулиганов, которая плавно переходила в чуть более организованную (но не слишком) орду молоденьких военнослужащих, которые с армейским напором загружались в самолет, вероятно отправляясь на выходные в увольнительную. Если бы у меня была бронь, я бы имел право на новый билет. Я уже готов был обратиться к менеджеру с этим вопросом, когда вспомнил, что брони‑то нет. Когда я менял билет, меня предупредили об этом, но я тогда хотел сэкономить деньги, кто же знал, что так все обернется!
Я уже говорил, что иногда веду себя…, да, кажется, я уже об этом упомянул.
Два последующих часа прошли в сплошной одиссее следующих одна задругой не слишком осмысленных поездок на метро и наземном транспорте, которые не то чтобы привели меня в итоге в исходный пункт моего путешествия, но и не слишком от него отдалили. В конце концов, я сделал над собой мысленное усилие и решился потратить остаток своих карманных денег, накопленных с таким трудом, взяв такси до Грайсфельдена.
Не могу забыть взгляда, который бросил на меня таксист, услышав пункт назначения. Будь я чуть повнимательнее, это должно было бы меня насторожить.
Поездка на такси заняла почти целый час. Судя по карте, Грайсфельден находился совсем недалеко, но это впечатление оказалось обманчивым. Дело в том, что дорога оказалась очень неудобной. Лишь в самом начале такси ехало по ровному и удобному автобану, затем дорога сузилась, перешла в петлявшую по сельской местности проселочную дорогу, а затем мне показалось, что мы едем по дороге, которая вовсе не заслуживала названия трассы. К тому же дорога все время петляла так, что невозможно было понять, в каком направлении мы движемся.
Не скажу, что мне совсем не понравилась эта поездка. Если честно, за окном мелькал поистине живописный ландшафт, и в конце такого изнурительного дня было невыразимо приятно нежиться в удобном кресле «мерседеса», разглядывать окрестности и слушать тихую музыку, льющуюся из автомагнитолы. Шофер не пытался завязать никакой беседы, что меня в принципе в данный момент совершенно устраивало, однако он то и дело бросал на меня странный взгляд, стараясь, чтобы этот его взгляд остался незамеченным.
Уже где‑то в середине нашей поездки начато смеркаться и близко подступавшие к дороге деревья, мимо которых мы проезжали, стали превращаться в огромные массивные стены, которые, казалось, окружают дорогу непроницаемым туннелем, ведущим прямо в никуда.
По крайней мере, судя по реакции таксиста, цель нашей поездки была примерно таковой. А чего я ожидал? Молодая особа, с которой я пару раз беседовал по телефону, когда связывался с конторой «Флеминг и сын», и не скрывала от меня, что Грайсфельден – довольно мелкий населенный пункт, находящийся к тому же в отдаленной, оторванной от цивилизации местности. Забытое Богом местечко, как говорят, глухомань.
Таксист прервал свое упорное молчание лишь незадолго до конца нашего путешествия, да и то не для того, чтобы поговорить со мной, а чтобы, бросив гневный взгляд на автомагнитолу, пробурчать что‑то мне непонятное и резким движением вырубить радио. Уже несколько минут слышимость из приемника становилась все хуже, затем из колонок раздалось шипение, индикаторы поиска радиостанции бешено замигали, так как магнитола предпринимала последние усилия, чтобы обнаружить какую‑нибудь радиостанцию. Но тщетно.
– Сломалась? – спросил я, не потому, что это меня действительно интересовало, а просто из чистой вежливости, так как чувствовал, что он ждет от меня какой‑то реакции.
– Нет, – ответил таксист и состроил гримасу. – Это все из‑за местности. Здесь всегда так.
– Что, не принимается радиосигнал?
– Не только, – ответил таксист. – Ни радио, ни телесигнала, ни спутникового телевидения, ни GPS, ни мобильной связи – ничего здесь нет. – Он озабоченно пожал плечами и переключился на самую тихую скорость, прежде чем продолжить: – Здесь вообще ничего не функционирует. Какая‑то аномальная зона.
Я бросил на него косой взгляд, подавил вздох и еще раз вспомнил то впечатление, которое уже один раз приходило мне в голову: захолустье, глухомань. Богом забытое местечко.
Тем временем автомобиль мучительно преодолевал довольно крутой подъем, водитель прибавил скорость, дорога круто вильнула, и фары нашего автомобиля уперлись в пустоту – перед нами был не менее крутой спуск, дорога уходила далеко вперед прямая, как школьная линейка. Открывшийся нам склон холма был также покрыт густым лесом, который в эту почти безлунную ночь казался плотной, компактной массой. Однако именно с этой точки была прекрасно видна вся лежащая внизу местность. В этой долине и был Грайсфельден.
Вот это дыра!
Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я увидел место, в котором должен был провести следующие три месяца моей жизни и вновь восстать из пепла, как птица феникс, став мультимиллионером. Ну что за дыра!
В этот момент почти ничего нельзя было разглядеть, но меня охватило неприятное предчувствие, и это не было связано ни с темнотой, ни с моей усталостью, а с тем, что смотреть‑то было определенно не на что.
Грайсфельден лежал на дне почти абсолютно круглой котловины, края которой поросли густым дремучим лесом, простиравшимся во все стороны. Сам населенный пункт был в поперечнике не более двух с половиной – трех километров, имел почти правильную круглую форму, на левом его фланге выделялось нечто вроде холма, на вершине которого высилось темное, странное, построенное как‑то угловато строение. То ли это был необычайно большой дом, то ли маленькая крепость, то ли смотровая башня – я мог только гадать, так как здание не было освещено. Кстати, это относилось и ко всему остальному городку. Даже если там и были уличные фонари, они почему‑то не были зажжены, и даже окна большинства зданий были совершенно темны. Тоненький серпик луны не мог давать много света, а небо весь день было преимущественно затянуто облаками, так что на землю не падал даже свет звезд.
Однако, несмотря на почти полную темноту, мне удалось заметить, что большинство зданий невысокие, устарелой постройки, но, возможно; мне это только показалось. Была почти кромешная тьма, и, возможно, моя фантазия просто восполняла то, чего не могло приметить мое зрение. После всего, что я слышал и пережил, Грайсфельден просто обязан был быть средневековым городом, с маленькими каркасными домами, крытыми кровельной щепой, громоздкими башнями и пятиметровой крепостной стеной из замшелых камней.
Первое здание, мимо которого мы проехали, совершенно не сочеталось с этим впечатлением. Это была бензоколонка.
Хотя не светились ни рекламные огни, ни окна ангара для бензозаправщиков, одного беглого взгляда хватило на то, чтобы понять, что это массивная бензозаправочная колонка старого образца, не оснащенная устройством для кредитных карт и уж тем более современной электроникой, отсасывающей лишний газ из подающих шлангов. Сзади стояло здание, которое действительно было каркасной постройкой, высотой примерно в три этажа. Кроме того, на его крыше стояла спутниковая тарелка, диаметром не менее полутора метров. Не слишком ли это, учитывая замечание шофера, что здесь вообще не было телесигнала и мобильной связи?
Мое впечатление о Грайсфельдене становилось все хуже и хуже. Наш автомобиль двигался все медленнее по мере приближения к центру, мы свернули с широкой дороги на какую‑то боковую улочку, идущую мимо жилых домов, но по дороге нам попадалось, однако, очень мало жителей городка, хотя было еще совсем не поздно. Те обитатели городка, которые все‑таки оказались на улице, показались мне слишком напряженными и куда‑то спешащими, словно убегающими.
Может быть, здесь просто побаивались чужаков?
Ах, черт, да не все ли мне равно? В конце концов, я здесь совсем ненадолго. По мне, пусть бы этот Грайсфельден находился бы в еще большей глуши и был населен потомками или клонами Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери», я все равно не отказался бы от моего шанса отбыть здесь свои двенадцать недель ради того, чтобы вернуться домой человеком, добившимся успеха.
В этой мелькнувшей в моей голове мысли было что‑то глубоко комическое. Несколько лет назад я покинул Германию и отправился в Америку именно для того, чтобы осуществить свою американскую мечту. Довольно банальная история. Начать посудомойщиком, чтобы затем добиться успеха, сделать карьеру и, наконец, стать миллионером. Первая часть моей карьеры (я имею в виду карьеру посудомойщика) мне вполне удалась, однако где‑то на пути к успеху я потерпел сокрушительную неудачу. Если теперь я уже как американец, приехав в Германию, возвращусь обратно миллионером, будет занятно.
– Мы почти приехали, – буркнул таксист.
Я не сразу понял, что он имеет в виду, поэтому, как только до меня дошел смысл его слов, я порывисто сунул руку в карман куртки, чтобы достать бумажник и отсчитать причитавшуюся ему сумму. Это было нетрудно, так как это были почти все мои деньги. Тем временем такси свернуло в еще более узкую улицу, почти совсем замедлило ход, скользнуло светом фар по фасаду скромного кирпичного здания и остановилось. Я расплатился, вылез из такси и, пока шофер доставал из багажника мой чемодан, который он бесцеремонно плюхнул прямо возле моих ног, начал осматривать здание.
Нельзя сказать, что мне удалось многое рассмотреть. Простое, двухэтажное строение из темно‑красного кирпича с известковыми потеками, тусклый желтый свет, падающий из маленьких скромных окон, под крышей чердачные оконца. На табличке над входной дверью красовалось название этой гостиницы: «У Таубе».
– Это действительно гостиница? – спросил я у таксиста.
– Сто процентов, – ответил он. – Она здесь единственная. Всего хорошего. – Он улыбнулся какой‑то неискренней улыбкой, больше похожей на виноватую гримасу, поспешно уселся за руль и уехал. Я проводил такси угрюмым взглядом, взял чемодан и поднялся по трем дощатым ступеням к входной двери.
Внутренний вид этой голубиной гостиницы вполне соответствовал ее внешнему виду, мягко говоря, деревенскому. Это была одна из тех простых деревенских гостиниц, которые сейчас увидишь разве что только в старых художественных фильмах, но только не такая красочная и уютная, как в кино. В зале стояло около полдюжины низких, грубо сколоченных столов, окруженных такими же стульями. Занят был только один столик. Помещение было перегорожено широкой, довольно ветхой раздвижной дверью из множества звеньев, которая, вероятно, иногда раздвигалась, и тогда холл превращался в местное подобие танцевального зала. Буфетная стойка была неопределенного цвета и так поцарапана, что вряд ли можно было себе представить, как на этой поверхности можно поставить стакан с водой, чтобы он не покачнулся. Стеллаж за стойкой был такой же грубый и бестолковый, как и вся остальная обстановка помещения, однако имелся еще традиционный посудный шкаф с круглыми окошками из толстого желтого стекла, за которыми просматривались упаковки сигарет, плитки шоколада и упаковки с игральными картами. Исключение из этого ретро‑интерьера пятидесятых составляла аккуратная ультрасовременная стереозвуковая установка, расположенная на дополнительно пристроенном стеклянном основании под витриной, а по бокам от нее стояли высокие стойки, забитые CD‑дисками и аудиокассетами. А вот и хозяин гостиницы.
Собственно, я сам сделал вывод о том, что этот субъект является хозяином. Об этом говорил тот факт, что он стоял за буфетной стойкой и полировал стаканы сухим полотенцем, бросая на меня изучающие взгляды поверх стекол круглых, а‑ля Джон Леннон, очков. Неповторимый ансамбль с очками составляли добела застиранные джинсы, которые сидели так плотно, что чуть не светились насквозь, и не слишком свежая белая рубашка с рюшами на воротнике и манжетах. Высокий лысеющий лоб обрамляли длинные темно‑каштановые волосы, завязанные на затылке конским хвостом. Был бы он лет на тридцать младше и на несколько килограммов легче, я бы не удостоил его второго взгляда. Но я сделал усилие, чтобы подавить ухмылку. Похоже, что здесь, в Грайсфельдене, время просто остановилось.
Но, если честно, уж лучше престарелый хиппи, чем город, полный клонов Квазимодо.
– Хай, – вырвалось из меня с некоторым опозданием. Престарелый хиппи перестал полировать свой стакан и несколько мгновений смотрел на меня отсутствующим взглядом. Через пару секунд я опомнился и поприветствовал его более адекватно: – Добрый вечер.
– Добрый вечер, – ответил хозяин.
Он уставился на меня с нескрываемым любопытством. Я не сразу понял, хорошо или плохо здесь относятся к новым людям, однако было ясно, что видят здесь их не часто, пожалуй даже редко.
– Разрешите представиться, Горресберг, – промолвил я, возможно, слегка беспомощно. – Франк Горресберг. Мне здесь назначено. Встреча с…
– Так вы ищете этого поверенного? – прервал меня престарелый хиппи.
– Да, – ответил я. Не потому, что мне нечего было больше сказать, но я не стал ничего объяснять, лишь пожал слегка плечами. Почему, собственно, я должен что‑то объяснять совершенно чужому человеку, которого это абсолютно не касается? – Да, можно так выразиться.
– Я так и думал, – ответил хозяин. – Давненько я не видел здесь приезжих, однако сегодня вечером, думаю, я наверстаю упущенное, – он усмехнулся, но в то же мгновение спохватился, придал своему лицу серьезность, словно понял, что я не намерен отвечать ему улыбкой на такое глупейшее замечание. Здесь он сделал кивок головой в сторону единственного занятого столика.
– Ваши коллеги уже собрались, – сказал он. – Желаете что‑нибудь выпить?
– Не сейчас. – Я подхватил мой чемодан, повернулся в указанную им сторону и тут с неприятным чувством обнаружил, что меня, совершенно не стесняясь, во все глаза разглядывает полдюжины чужих людей.
Коллеги? Что значит «коллеги»?
Вообще‑то, их было четверо. Вместе со мной – пятеро. Мгновенно и инстинктивно я почувствовал, что это была за ситуация. Классический фальшстарт. Я тут, как какой‑то дурак, мялся и мямлил что‑то, в то время как эта компания спокойно сидела и разглядывала меня. Нет никакого сомнения, что они составили обо мне самое нелестное мнение.
За неопрятным столом, который был испещрен следами стаканов, прожженными дырочками и остатками еды, сидели две девушки и двое парней. Девушки представляли собой полную противоположность друг другу. Одна – маленькая и слегка полноватая, но красивая, со светлыми, коротко стрижеными волосами и веселыми глазами, другая – стройная, спортивного типа, с длинными, до плеч, гладкими рыжими волосами и гораздо красивее, чем полненькая, почти красавица. Пожалуй, она была бы совершенной красавицей, если бы не явный холод, который излучало ее лицо, и скрытая надменность во взгляде. Этот взгляд вынуждает тебя невольно держаться на дистанции. Обе они были настолько разные, как будто нарочно подобранные, чтобы оттенять друг друга.
Однако, присмотревшись к остальным, я вынужден был заметить, что это относится не только к девушкам. На первый взгляд, между всеми нами не было абсолютно ничего общего, так что невозможно было поверить, что я мог бы быть в родственных отношениях с этой компанией.
– Ты, должно быть, Франк.
Голос светловолосого юноши, сидевшего напротив меня, не только вырвал меня из череды моих мыслей, но и показал мне, что я минимум десять секунд неприкрыто пялился на обеих дам, причем не с самым изысканным выражением лица, судя по насмешливым искоркам в глазах полненькой толстушки. Надеюсь, я хотя бы не пустил слюни.
Почувствовав себя слегка виноватым, я внимательно посмотрел на парня, который обратился ко мне. В первый момент он показался мне прямо юношей, хотя при ближайшем рассмотрении я установил, что он вряд ли был моложе меня больше, чем на год, и вряд ли моложе четвертого в нашей компании, который находился рядом с ним. Однако все его существо излучало какую‑то юношескую прелесть. Вьющиеся светлые волосы, спадающие на плечи, свободная джинсовая рубашка и подходящие к ней брюки, заправленные в стоптанные ковбойские сапоги. Я мог рассмотреть все детали его одеяния, несмотря на то что он находился на другой стороне стола, так как он сидел на стуле, далеко отстоящем от стола, и в такой позе – широко расставив ноги, с надменным видом – будто только и ждал, чтобы кто‑то вошел, споткнулся об его расставленные сапоги, чтобы выставить посетителя идиотом. Ну и дела! Что за представление? И этот тип – мой дальний родственник? В это я просто отказывался верить.
– Да, действительно, я Франк Горресберг, – слегка смущенно ответил я, автоматически пожимая руку светловолосого, которую тот протянул мне над столом. Каким образом он проделал этот трюк, не упав со стула, осталось для меня загадкой. – Но откуда…?
– Эд, – представился мой светловолосый визави. – Если угодно, Эдуард. Но мне больше нравится Эд, если честно, как, впрочем, и всем, кто меня знает.
Он коротко и сильно пожал мою руку, подался назад и указал на светловолосого гиганта, который сидел рядом с ним и внимательно и почти сочувственно (по крайней мере, мне так показалось) рассматривал меня. Я удостоил его коротким взглядом. Я еще никогда не имел дела с такими накачанными парнями, логично предположить, что я склонен скорее осуждать людей такого типа.
– Это Стефан, – продолжал блондин. – Я – Эд, а так как в нашей группе только трое мужчин, то ты должен быть Франком. – Он удовлетворенно ухмыльнулся своему умозаключению (не знаю, чего он ожидал – что я буду слушать его с разинутым ртом и хлопнусь на колени, чтобы почтить его как достойного последователя Шерлока Холмса?), указал легким движением на обеих дам и произнес: – Юдифь и Элен. Не хватает только Марии, но женщинам свойственно опаздывать… Хотя, не помню, ее точно зовут Мария?
Не знаю, к кому относился этот вопрос, ждал ли он реакции на свое замечание относительно женской пунктуальности, во всяком случае, он ничего не дождался и, чтобы как‑то замять неловкость, взглянул на свои наручные часы. Встреча была назначена на восемь вечера, а до этого времени оставалось еще добрых десять минут. Меня это удивило, так как я добирался сюда в такой спешке, что был уверен, что уже гораздо позднее.
– У нее есть еще несколько минут, – сказал я, чем заслужил одобрительный взгляд толстушки (если я правильно понял неточный жест Эда, ее звали Юдифь, это имя больше подходило рыжеволосой).
Эд уважительно присвистнул, бросив взгляд на толстое матовое серебро моих швейцарских часов.
– Вот это вещь! – с восторгом сказал он.
Я встретил его замечание равнодушно, слегка пожал плечами и одернул рукав куртки. Эд был прав. Эти часы были самой моей большой драгоценностью, которой я когда‑либо обладал, а что до Эда, он может делать по этому поводу любые выводы, какие ему угодно. Пару лет назад я выиграл это сокровище в покер у какого‑то бедняги, который играл еще хуже меня и которому везло еще меньше, чем мне. Я бы давно продал эти часы, но я пока не встречал никого, кто был бы в состоянии заплатить хотя бы за ремешок этих часов.
– Ну если все вы из нашей пятерки или там шестерки, то где же Флеминг? – спросил я.
– Да, действительно! – с видом триумфатора вопросил Стефан, словно проснувшись. Смешно! Поистине, он сделал все, что мог, чтобы я не разочаровался в своем мнении по поводу этого стокилограммового мешка с мускулами, голова которого была покрыта ежиком коротких светлых волос, которые обрамляли не слишком высокий лоб.
Эд закатил глаза (предусмотрительно стараясь, чтобы этого не заметил Стефан) и быстро ответил:
– Наш щедрый благодетель скоро будет, – кивком головы он указал на раздвижную дверь. – Он там ожидает уже примерно час. Он уже заказал два кофе, большую кружку пива и кусок сырного пирога.
– Яблочного, – возразила Юдифь. – Я точно видела, что это был яблочный пирог.
Конечно, это колоссальная разница!
– Тогда почему мы не можем туда войти? – спросил я.
– Потому что Цербер нас не пускает, – ответил Эд, показывая многозначительно на хозяина. – Он сказал, что мы только тогда должны войти к нему, когда все соберемся.
– Интересно, а как он нас удержит, если все же мы захотим войти? – спросил я, все больше удивляясь. – Он что, силу применит?
В это же мгновение я пожалел о своих словах. Ни Эд, ни кто‑либо другой не ответил ничего на мой вопрос, но я отлично видел их реакцию по выражению лиц. Какая‑то противоестественная часть моей личности, склонная к саморазрушению, заботилась о том, чтобы с самого начала произвести на окружающих максимально дурное впечатление. И на сей раз она, эта часть, сделала свою работу довольно удачно.
Хотя бы один раз за этот день судьба была благосклонна ко мне, потому что именно в это мгновение открылась входная дверь и в залу вошла молодая женщина в однотонном твидовом костюме и в тяжелых, черных походных ботинках. У нее были абсолютно белые волосы, постриженные, но уложенные столь неаккуратно, будто эта женщина вовсе никогда не ходила в парикмахерскую, костюм на ней был не только старомодный, но еще и легкий не по сезону, к тому же совершенно неопределенного цвета. К таким женщинам больше всего подходит определение «серая мышка».
– Добрый вечер, – сказала она громким, дрожащим голосом, который говорил о том, что она вот‑вот умрет от волнения. – Меня зовут Гертнер, Мария Гертнер. Я по приглашению адвокатской конторы «Флеминг и сын».
Цербер слегка повернул голову к столу, однако продолжал полировать свой стакан дальше, готов поручиться, что это был все тот же стакан, который он начищал и в момент моего появления здесь.
– Эти господа тоже приглашены по тому же вопросу, – пробурчал он. Похоже, он не слишком церемонился с теми гостями, которые почти ничего не заказывают.
Мария поблагодарила его слабым нервным кивком головы и подошла к нам поближе. Тяжело ступая своими огромными походными ботинками и сгибаясь под тяжестью своего большого чемодана, она подошла к нашему столику. Я невольно вспомнил, что в последней полученной мной (а значит, и всеми) инструкции было написано: «при себе иметь только самые необходимые личные вещи». Вероятно, у этой Марии особенно большие личные потребности.
Пока я подыскивал подходящие слова для приветствия, Эд вскочил, обогнул стол и протянул Марии правую руку, другой рукой он подхватил тяжелый чемодан, однако затем только, чтобы тут же поставить его на пол.
– Значит, ты Мария. Мы ждали тебя. – Он по очереди представил меня, себя и всех остальных (впрочем, точно такими же словами, какими до этого знакомил всех нас, это прозвучало, с одной стороны, фамильярно, а с другой – заученно, и еще больше ухудшило мое мнение о нем). Властным жестом он пресек ее желание что‑то сказать, хотя мне показалось, что она порывалась это сделать.
– Знаю, знаю, ты дрожишь от нетерпения поближе познакомиться со всеми нами, дорогая, но придется немного подождать. Мы все ожидаем аудиенции у короля и не можем заставлять его ждать. Не так ли?
Это было уже слишком. Мария совершенно растерялась и удивленно оглядывалась вокруг. Я быстро обернулся и подошел к раздвижной двери. Манеры Эда начали действовать мне на нервы, хотя я знал его всего несколько минут. И с этим типом мне придется провести здесь столько времени? Веселенькое дело!
Так как я был ближе всех к раздвижной двери, я подошел к ней раньше всех, раздвинул створки и приготовился войти во второй зал.
Помещение на другой стороне выглядело точно так, как я его себе представлял, ну, может быть, еще немного хуже. Должно быть, в университетах есть специальный факультет, на котором будущих дизайнеров интерьеров обучают достигать верха безвкусицы и бедности мысли специально для того, чтобы оформлять гостиничные холлы и залы. Зал, который открылся передо мной, мог быть оформлен лучшим выпускником такого горе‑факультета. Помещение было очень большим, минимум двадцать на двадцать метров, если не больше, в скучном шахматном порядке по нему были расставлены пивные столы и дешевые стулья. В воздухе пахло старым деревом, выдохшимся пивом и сигаретным дымом с легким оттенком блевотины, а холодный свет неоновых ламп под самым потолком довершали отталкивающее впечатление, оказываемое этим помещением. Все без исключения окна были закрыты тяжелыми дощатыми ставнями, краска с которых давно облетела, а у противоположной от двери стены располагалось небольшое деревянное возвышение, вроде сцены, на котором, вероятно, во время редких праздников могла играть небольшая группа музыкантов со второсортным певцом под гитару и неизменной губной гармошкой, которые развлекали редких гостей.
В данный момент на этой сцене стоял деревянный стол, за которым сидел стройный, невероятно молодой мужчина, который маленькими глотками пил кофе и смотрел на меня без тени удивления, несмотря на то что я вошел без стука или другого предупреждения. Должно быть, это и есть Флеминг. Да, это должен быть Флеминг, хотя бы потому, что, кроме него, в помещении никого не было. Весьма скоро я понял причину такого спокойствия этого типа. Разгадка была в том, что прямо перед ним на столе стоял открытый ноутбук. Он был слегка повернут в сторону, и одного взгляда на монитор было достаточно для того, чтобы понять, что он был подключен к видеокамере, которая была установлена в передней зале. Этот тип за нами наблюдал!
Я сделал еще шаг вперед, за спиной я слышал, как остальная компания вошла в зал, и глубоко вздохнул, чтобы произнести несколько слов, чтобы прояснить ситуацию. Флеминг быстро поставил кофейную чашечку на стол и встал. По‑видимому, выражение моего лица ясно показывало мое настроение. Флеминг бросил нервный и явно виноватый взгляд на компьютер и даже не осмелился захлопнуть монитор, а я бросил еще один взгляд на его лицо. Странно, но я ожидал увидеть что‑то совсем другое. Судя по письмам, которые я получал, и по нескольким телефонным разговорам, я мог ожидать увидеть господина в темном костюме, с седыми волосами и изящно одетого, по крайней мере белая рубашка и галстук.
Флеминг был полной противоположностью.
Не думаю, чтобы он был хотя бы на лень старше меня, а может быть, даже на несколько лет моложе, одет он был в черный вязаный свитер с воротником стойкой, белые джинсы и кроссовки «Найк», а волосы у него были, пожалуй, погуще моих. Он был плохо выбрит.
Ничего примечательного не могу сказать о его лице. Он перевел взгляд со своего компьютера на нашу компанию, придал своему лицу извиняющееся выражение, и в следующую секунду его лицо, а потом вся голова взорвалась и разлетелась на мелкие кусочки.
В первый момент я даже не испугался. Конечно, внутри себя я испугался, как и любой на моем месте, но шок был настолько силен, что в первые секунды я просто вообще ничего не почувствовал, кроме полнейшей растерянности, для других чувств, наверное, просто не осталось места. В конце концов, не каждый лень переживаешь такое: человек, который ничего дурного не сделал, кроме того, что встал тебе навстречу и выключил компьютер, вдруг взрывается у тебя на глазах.
Буквально взрывается.
Я и до сих пор не могу взять в толк, на самом ли деле я это видел, или это моя фантазия сыграла в этот момент такую плохую, шутку, но я совершенно отчетливо видел, как его лицо сначала раздулось как воздушный шар, который по ошибке подключили к компрессору высокого давления. Глаза вылезли из орбит, щеки раздулись, как на иллюстрации из детской книжки пятидесятых годов (ветер, который дует на облака), а губы словно растянулись в злорадной гримасе, не хватало еще, чтобы взорвавшийся рот произнес комичное «бэнг». За долю секунды глаза словно глянули в разных направлениях, и, по крайней мере, в одном из них мелькнуло выражение полного и абсолютного удивления – не ужас, определенно, не ужас, он просто не успел испугаться, а волосы на голове встали дыбом, как у персонажа комиксов, который сунул палец в штепсельную розетку.
Тут сзади меня резко вскрикнула одна из женщин, и это вывело меня из оцепенения. Моя истерическая фантазия спряталась в принадлежавший ей уголок моего подсознания, и я вернулся к реальности, которая была не лучше кошмарной галлюцинации.
Все произошло невероятно быстро, менее чем за секунду, но секунда может длиться невероятно долго, особенно если твой мозг действует не на обычной земной скорости, а прокручивает случившееся как в замедленной съемке. Тогда в одну секунду вмещается огромное количество впечатлений, мыслей, ощущений. Именно это и случилось со мной в эту секунду. Лицо Флеминга, которое я не успел даже подробно рассмотреть, взорвалось и разлетелось во всех направлениях, в том числе и в мою сторону. Затем взорвалась и вся голова, хотя я не совсем уверен, что это был именно взрыв. Не было никакой вспышки, никакого пламени, дыма или чего‑то в этом роде, его череп просто разделился на части, да так быстро, что уже через секунду на его шее оставались лишь красные клочки из остатков кожи, тканей и костей. Мне даже показалось, что один глаз, пролетая мимо меня, бросил на меня взгляд, полный упрека, осколки костей, словно шрапнель, вонзились в столешницу, а на стене за столом отпечатался примерный контур тела из пятен крови и кусочков плоти. Все помещение казалось погруженным в кровь, даже освещение на какой‑то момент показалось красным, это было настолько мучительное впечатление, что я крепко зажмурил глаза, чтобы прекратить это кошмарное наваждение.
Напрасно.
Видение никуда не делось. Перед глазами стояла та же картина, даже более красочная и подробная. Моя фантазия, потрясенная увиденным, взялась работать заодно со зрением, вмиг дорисовав те подробности, которых я не заметил за короткие мгновения этого кошмара. Мало того, в этот момент что‑то мягкое и теплое шлепнулось мне на лицо и стекло по щеке вниз. Крошечные осколки кости разлетелись, подобно заряду из духового ружья, и один из них вонзился мне в левую тыльную сторону кисти. Боль была не сильная, не сильнее укуса пчелы, но само сознание, что это чужая плоть, еще недавно бывшая живой, было настолько мучительно, что я уже не мог дальше этого вынести. Флеминг все еще стоял на дощатом помосте в десяти метрах от меня, спина была еще прямой, как это ни абсурдно, а руки его были слегка выставлены вперед и покачивались, словно у пугала, двигающегося на ветру. Голова отсутствовала. Из перебитых шейных сосудов брызгала кровь, как из перебитого водяного шланга, а некоторые нервные волокна, хотя и не получали больше команд, продолжали поддерживать руки, которые почему‑то еще не опустились вдоль тела, а наоборот, подрагивали и делали попытку подняться. И тут…
…тело без головы сделало шаг ко мне и подняло руку, словно указывая на меня.
Это было уже слишком. Может быть, я потерял сознание, однако не знаю, возможно ли это – упасть в обморок и при этом оставаться стоять одновременно. Хотя, пожалуй, это столь же невозможно, как и то, что тело, лишенное головы, шагнуло навстречу и сделало отчетливый угрожающий жест в мою сторону. Наверное, все же мое сознание отключилось на какой‑то короткий момент, потеряв контакт с моими мыслями, иначе объяснить все это просто невозможно. К счастью, в этот момент меня окутала кромешная тьма. Ужасные картины пропали, и у меня было чувство, будто я проваливаюсь в бездонную темную пропасть, и в этом падении не было ничего ужасного, наоборот, это даже было в какой‑то степени приятно, потому что мне было совершенно все равно, что меня там ожидает. Хуже, чем в действительности, уже ничего быть не могло.
Но и это мгновение покоя довольно быстро закончилось. Крик, в котором соединялись, по крайней мере, несколько голосов, вернул меня к реальности, я услышал приближающиеся ко мне шаги, и кто‑то отвесил мне довольно сильный удар, из‑за которого я отлетел в сторону, пошатнулся и упал около какого‑то стола. Из‑за этого удара у меня перехватило дыхание, я шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и, наконец, открыл глаза. К столу, за которым все еще стояла обезглавленная фигура Флеминга, подбежали Эд и Стефан. Мне повезло: вследствие удара я так перевернулся, что уже не мог смотреть в направлении Флеминга, да и спешивших к нему Эда и Стефана едва видел боковым зрением.
Вероятно, в сторону меня отбросил Стефан. Он мог бы обойтись и без этого, пробежать мимо меня, не трогая, но он принадлежал к той породе людей, которые лучше оттолкнут другого, чем хотя бы чуть‑чуть свернут со своего пути. Почему‑то эта ничтожная подробность не ускользнула от моего внимания, и я добавил еще несколько минусов к моей оценке этого узколобого Арни. Сзади меня в зал протиснулись Элен и толстушка, а Мария стояла в проеме полуоткрытой двери и испуганно заглядывала внутрь. Скорее всего, она не видела, что произошло, просто она была одной из тех, кто дрожит от страха перед входом в любую незнакомую комнату.
Сам не знаю, почему я пропустил Элен мимо и резко выставил вперед руку, чтобы схватить Юдифь, которая шла вплотную к ней. Мягко, но настойчиво я попытался, взяв ее за плечи, отвернуть лицом к двери, чтобы избавить от созерцания этого ужасающего зрелища.
– Что такое? – недовольно промолвила она, инстинктивным движением пытаясь вырваться. Она была неожиданно сильна, что меня удивило, но я автоматически стиснул свои объятия.
– Не смотри туда, – быстро сказал я. – Не надо! – Горло сжимало спазмом, я с трудом выдавил из себя эти несколько слов. Истерика потихоньку проходила, но вместо этого внутри меня нарастала ужасающая дурнота. Я почувствовал, что меня вот‑вот вырвет. Боже мой, его голова взорвалась у меня на глазах. Это ужасно!
Юдифь оставила попытку вырваться, однако попыталась повернуть голову и посмотрела в направлении, в котором убежали Эд и Стефан. Когда она повернула голову обратно ко мне, она выглядела еще более смущенной, чем раньше. Вероятно, два добрых самаритянина закрыли своими спинами обезглавленный труп Флеминга, и Юдифь его не разглядела. Про себя я гадал, кто из них двоих не выдержит первым, представляя, как одного вырвет прямо на его более стойкого соседа.
– Да что происходит? – спросила сбитая с толку Юдифь. На ее лбу между бровями прорезалась недовольная складка. Ее голос окреп. – Что за ерунда?
– Тебе действительно незачем на это смотреть, – устало сказал я. – Это зрелище не для тебя, поверь мне.
Мне становилось все хуже. Я почувствовал, что больше мой желудок не выдержит и вот‑вот выплеснет все свое содержимое наружу. Я почувствовал во рту вкус желчи.
Моя слабость подтолкнула Юдифь к действиям, и она снова решила посмотреть в сторону Эда и Стефана, и когда она после этого взглянула на меня, ее взгляд уже не выражал никакого смущения, в нем была ярость. Одним сильным рывком она освободилась и обернулась.
– Сумасшедший! – пробормотала она и убежала.
Я отпустил ее. Мои колени дрожали так, что, попытайся я сделать хоть один шаг, я бы потерял равновесие. Ну что ж, если она так этого хочет, пусть получит свое. В конце концов, я ей не нянька.
Я кинул короткий взгляд на Эда, Стефана и Элен – они стояли рядом, склонившись над трупом Флеминга, который, наконец, упал, так что мне видны были только их согнутые спины. Я повернулся в противоположную сторону и увидел, что Мария уже вошла в залу, сделала несколько шагов вперед, и в двери появился хозяин гостиницы, который все еще держал в руках полотенце и стакан. Он недоверчиво и c подозрением смотрел на происходящее. Похоже, его больше заботила репутация его заведения, нежели что‑то еще. Перепуганная, истерическая часть моей личности злорадно усмехнулась, представив себе, какое у него будет лицо, когда он увидит, что сделалось с его драгоценными обоями.
– Что случилось? – пробормотала Мария каким‑то серым, бесцветным голосом.
– Это ужасно, – ответил я. – Выйдите, пожалуйста, наружу.
Не дожидаясь следующих вопросов (хотя, по всей видимости, она не намеревалась ничего спрашивать, так как я видел уголком глаза, как она повернулась и, оттесняя Цербера, поспешила к выходу из зала, словно обрадовавшись, что ей наконец‑то сказали, что нужно делать), я собрал все свое мужество и обернулся.
В это мгновение Эд выпрямился и повернулся ко мне, мы встретились взглядами. Он выглядел абсолютно бледным, но не особенно испуганным, видимо, он был в глубоком шоке, как и я. Ему нужно было, вероятно, еще несколько секунд, чтобы вообще понять, что он увидел.
В его голосе прозвучали не растерянность или испуг, а скорее злость:
– Черт вас всех побери, да не стойте же, как болваны! Вызовите «скорую помощь»!
– «Скорую помощь»? – мой голос, который я слышал словно со стороны, прозвучал, как визг престарелой истерички. – Какую еще «скорую помощь»? В лучшем случае нам понадобится хорошая уборщица.
Глаза Эда снова блеснули гневом, он понял, что ко мне обращаться бесполезно, но все же не оставил своих бессмысленных попыток. Он сделал шаг в сторону хозяина гостиницы и с повелительным жестом произнес:
– Вы меня слышали? Нам нужен врач, и поскорее!
– Что случилось? – прошептал хозяин. Наконец‑то он выглядел слегка озабоченным. Может быть, он, наконец, обнаружил, что обломки костей поранили столешницы его драгоценных столов?
– Да позвоните же скорее!
Нельзя сказать, чтобы Эд кричал, но он придал своему голосу такое звучание, которое уже граничило с ультразвуком. Это подействовало. Хозяин состроил оскорбленное лицо, однако покорно повернулся и вышел. Эд бросил на меня презрительный взгляд и сразу отвернулся, чтобы снова склониться над трупом. Спины Стефана и Элен заслоняли от меня тело покойного, но я видел, что они что‑то пытаются сделать. Может быть, они пытаются приставить к трупу оторвавшуюся голову? Юдифь стояла немного в стороне и смотрела на все происходящее со смешанными чувствами ужаса и живейшего интереса. Неужели я здесь единственный нормальный человек, у которого не железные нервы?
Я почувствовал, что уже почти раскаиваюсь в том, что приехал сюда в погоне за какими‑то призрачными миллионами, однако мои ноги против моей воли понесли меня к помосту. Юдифь испуганно посмотрела в моем направлении, но, спохватившись, снова с интересом уставилась вниз. Я почувствовал, что революция в моем животе как‑то успокаивается. Мне все еще было плохо, однако на этот раз я знал, какое зрелище меня ожидает, и попытался внутренне подготовиться к этому. Лучше я увижу все, как есть, чем буду давать волю своей необузданной фантазии, которая рисует самые немыслимые ужасы.
По мере приближения к помосту я невольно все замедлял и замедлял шаги. Колени стали ватными и ничего не чувствовали, к тому же мои руки начали трястись. Не доходя шага до помоста, я остановился, собираясь с духом, чтобы, наконец, взглянуть через спины собравшихся на картину, видеть которую мне бы хотелось сейчас меньше всего на свете.
Эд выпрямился. Он все еще казался рассерженным, и я готов был встретить в его взгляде презрение.
– Ты что‑нибудь понимаешь? – растерянно пробормотал он.
– Ты о чем? – наверное, мой голос прозвучал истерически. А что я мог понять в этом абсурде?
– Я о первой помощи, черт возьми, – ответил Эд. Эдуард. Теперь я окончательно решил называть его так. – Ты умеешь оказывать первую медицинскую помощь?
– Первую помощь? – Я приблизился еще на полшага и уже мог видеть плечи Флеминга и часть шеи. Сердце бешено забилось в груди, и я вновь почувствовал вкус желчи во рту и подступающую тошноту. Я сделал судорожный глоток, чтобы остановить подступившую дурноту, иначе меня немедленно бы вырвало, в самом буквальном смысле. – Не думаю, что нам нужна первая помощь…
Эд отошел в сторону, не дослушав меня, и я проглотил остаток своей речи, когда увидел, наконец, то, чему невозможно было поверить.
Флеминг лежал на спине в странной, противоестественной позе. Падая, он неловко вывернул левую руку, и она, по всей видимости, была сломана. Однако это была не единственная его проблема на данный момент. В его широко открытых, остановившихся глазах не было никакого следа жизни, а губы были сложены так, словно он только что пытался что‑то сказать, но ему не хватило для этого воздуха. Его лицо не было бледно, скорее оно было какого‑то нездорового серо‑голубого цвета, а из носа вытекала тоненькая струйка крови, которая сбегала в складку рта, на подбородок и готова была уже стечь на шею.
В остальном его лицо выглядело неповрежденным. Оно никуда не улетело, не взорвалось, а его голова не разлетелась на тысячу осколков, а находилась именно там, где и должна была быть.
– Не слишком приятное зрелище, – голос Эда прозвучал Неожиданно сочувственно, а когда я поднял голову и, ничего не понимая, взглянул на него, то увидел, что и в его взгляде больше нет того презрения, и он выглядит почти сочувствующим, что было мне еще более противно.
Однако мне некогда было думать об этом, и я сосредоточился на Флеминге. Поверенный был мертв, это было видно с первого взгляда и не вызывало сомнений, однако он явно не взорвался и не превратился в зомби, и это тоже было очевидно.
– Боюсь, он прав, – со вздохом сказала Элен. – Первая помощь нам не понадобится. Этот человек мертв.
– С чего ты это взяла? – раздраженно буркнул Эд. – С таким же успехом он мог бы…
– Потому что я врач, – решительно прервала его Элен. – Вот с чего.
Эд растерянно заморгал. Даже Стефан удивленно взглянул на Элен, изучая ее красивое молодое лицо с каким‑то новым выражением. Юдифь в ответ на это заявление лишь слегка пожала плечами. Я один продолжал взирать на покойника. Каким образом получилось, что голова его на месте? Я никак не мог постичь этого. Ведь я все видел своими глазами!
– Врач? – переспросил Эд.
– Если быть точной, интерн, – ответила Элен. Возможно, это объясняло, почему она так хладнокровна. Должно быть, она привыкла к виду трупов. Это многое объясняло, но мне казалось, что немного участия в такой ситуации ей не помешало бы.
– Это похоже на разрыв аневризмы, – невозмутимо продолжала она. – Ничего нельзя было предпринять. При таком диагнозе смерть наступает мгновенно. Думаю, он даже ничего не успел почувствовать.
– Аневризма? – переспросила Юдифь. Подозреваю, что Эд понял, о чем идет речь, а вот Стефан выглядел так, будто пытался уложить в своих немногочисленных извилинах это слово, прочесть его еще раз по буквам, чтобы как следует усвоить.
– Это разрыв кровеносного сосуда в мозге, – пояснила Элен. – Такое иногда происходит. Довольно загадочное заболевание, потому что, как правило, это протекает без каких‑либо симптомов. Участок стенки кровеносного сосуда истончается, и при возрастании артериального давления выпячивается все больше и больше. Больше везет тем пациентам, у которых появляются головные боли, расстройства сознания, обмороки… – Она пожала плечами. – Но чаще ничего этого нет. Просто в какой‑то момент давление становится слишком сильным. Сосуд лопается. Это как будто в голове разрывается маленькая бомба. Происходит это очень быстро, в одно мгновение.
Я непонимающе уставился на нее. Что она говорит?
– Думаешь, именно это и произошло? – спросил Эд.
Кажется, Элен заметила мой взгляд, потому что она повернула ко мне голову и несколько мгновений раздраженно смотрела на меня, затем снова презрительно пожала плечами и обернулась к Эду, чтобы продолжить беседу.
– Во всяком случае, именно так это и выглядит. Однозначно судить я конечно же не могу. Это может установить только врач при вскрытии. Может быть, нужно узнать, позвонил ли хозяин в «скорую помощь». Я думаю, нет никакой необходимости в том, чтобы сюда на всех парах неслась машина «скорой помощи», с сиреной и мигалками. Врачи «скорой» и так слишком часто жертвуют собой, когда это необходимо.
Вместо того чтобы встать и выйти, Эд только повернул голову и требовательно взглянул на меня, но я спокойно проигнорировал этот взгляд. Еще недавно я был тут, смотрел в лицо еще живого Флеминга, я все это видел! Это не укладывалось у меня в голове, и до Эда мне не было никакого дела.
– Ладно, я сам это сделаю, – с оскорбленным видом сказал он. Он выпрямился, повернулся и вышел, бросив на меня уничижающий взгляд, а я сделал еще шаг, чтобы подойти поближе и наклонился над Флемингом. Его лицо было на месте.
Синюшный цвет лица и широко открытые глаза производили отталкивающее впечатление, однако нельзя было не заметить, что при жизни это лицо было довольно симпатичным, почти красивым, однако не настолько, чтобы утратить мужественность. Только теперь, в этот момент, как ни странно, я окончательно понял, что вглядываюсь в лицо мертвеца. Я резко выпрямился и наполовину обернулся, чтобы внимательно рассмотреть пол. Никакой крови не было, ни в стенах, ни в столешницах не торчали обломки костей.
– Не самое красивое зрелище, – промолвила Элен. – Понимаю. Это не для каждого.
Если бы то же самое сказал мне Стефан, я бы дал ему в морду, не боясь получить сдачи, но сочувствие в голосе Элен было таким искренним, что я даже почувствовал прилив ответной благодарности и кивнул ей. Может быть, мое первое впечатление о ней было ошибочным. То, что казалась холодностью и высокомерием, возможно, было лишь защитной реакцией, панцирем, который, вероятно, необходим для людей такой профессии.
– Может быть, выйдем отсюда и подождем врача в холле, – предложила Элен. – Здесь нам все равно нечего больше делать.
Видимо, я был здесь не единственный, кто с радостью принял это предложение, так как и Стефан, и Юдифь обернулись более поспешно, нежели это было бы необходимо при нормальных обстоятельствах, и покинули возвышение. Элен все еще рассматривала что‑то, вглядываясь в лицо покойного, не знаю, что она хотела там увидеть, затем присоединилась к нам. Она была последней, кто покинул танцзал. Юдифь задержалась у входной двери, чтобы пропустить ее в холл, затем плотно закрыла за ней раздвижную дверь.
У буфетной стойки стоял Эд, он держал у уха телефонную трубку и набирал телефонный номер, а рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу хозяин гостиницы, который, казалось, вот‑вот разорвется от любопытства. Мария присела за тот же столик, за которым мы все сидели до этого. Она выглядела еще более потерянной, чем раньше (при этом в ее лице не было заметно никакого интереса к происходящему). Стефан и Элен тоже направились к столику.
Я подождал, пока Юдифь повернется и пройдет мимо меня, протянул руку, но не отважился ее остановить, когда встретил ее взгляд.
– Подожди, – тихо сказал я.
К моему удивлению, она послушно остановилась на безопасном расстоянии и смерила меня не слишком дружелюбным взглядом.
– Я насчет того, что случилось… – беспомощно промямлил я. – Мне жаль, я не хотел…
Глаза Юдифи на миг вспыхнули, но затем сразу смягчились.
– Ладно, – сказала она. – Если бы я была на твоем месте и увидела все это… Я испугалась бы не меньше твоего. – Она подняла голову, наклонила набок и совсем дружелюбно произнесла: – Давай просто забудем об этом. О’кей?
Какой, к черту, «о’кей!»? Я совершенно не хотел и не намеревался ничего забывать. Однако по какой‑то причине, еще мной не осознанной, я не хотел произвести на нее еще худшего впечатления, и поэтому я, кивнув головой, произнес:
– Оставим это.
Мы оба подошли к столику и сели, Элен и Стефан оказались на тех же самых местах, как и до этого, а Юдифь взяла стул от стоящего рядом столика и поставила его между моим стулом и стулом Марии, но я не совсем понял, что было тому причиной. То ли она хочет сесть поближе ко мне, то ли подальше от Стефана.
– Думаю, нам всем сейчас не помешало бы выпить по чашечке кофе, – произнесла Элен. Она подняла руку, кивнула хозяину гостиницы, он ответил ей понимающим кивком, хотя говорила она не слишком громко. – Эд, я думаю, надо вызвать полицию.
– Полицию? – испуганно воскликнула Мария.
– Это обязательно, если кто‑то умирает неожиданно, без присутствия врачей или «скорой помощи, – спокойно объяснила Элен. – Не бойтесь! Нам только надо подождать до прибытия полиции, чтобы они запротоколировали наши показания. Обычная рутина.
– А куда нам вообще теперь деваться? – растерянно промолвил Стефан. Он беспомощно озирался вокруг. – Кто‑нибудь из вас понимает, что нам теперь делать? Мне кажется, теперь, без Флеминга, мы абсолютно беспомощны, или у вас есть какие‑то варианты?
– Да, Флеминг мертв, – сказала Элен, нахмурившись.
– И он был единственным, кто мог бы нам сказать, что делать дальше, – брюзгливо продолжал Стефан.
– Не думаю, что он умер нарочно, чтобы испугать нас, – сказала Юдифь. – Так что лучше заткнись и закажи себе пива. Наверняка появится кто‑нибудь, кто скажет, что нам делать дальше.
– Ну а как насчет компьютера? – это Эд, окончив свои телефонные переговоры, подошел ближе, с неприятно довольным выражением лица и откупоренной бутылкой пива в правой руке. При взгляде на бутылку у меня прямо потекли слюнки, внезапно ужасно захотелось хлебнуть пивка, и я судорожно сглотнул слюну. Но на самом деле сейчас был не тот момент, чтобы выпивать. Элен была права, приезд полицейских и все эти формальности – конечно же чистая рутина, но все же было бы нехорошо, если бы полицейские, приехавшие снимать наши показания, учуяли запах перегара.
Так как никто не ответил Эду, он пододвинул к себе стул, оседлал его и повторил свой вопрос:
– Я насчет ноутбука Флеминга. Он все еще включен. Может быть, там написано то, что мы хотим узнать, – он вопросительно взглянул на нашу компанию. – Кто‑нибудь из вас понимает в компьютерах?
– Я, – Стефан встал и смущенно осклабился. – Теперь я понимаю, что и сам бы мог до этого додуматься.
– Пожалуй, не стоит этого делать, – сказала Элен.
– Это почему же? – изумился Стефан.
– Мы не должны здесь ни до чего дотрагиваться, – ответила Элен, пытаясь жестом руки показать ему, чтобы он сел обратно. – Разве вы не знаете, что полиция этого не любит? У меня нет желания отвечать на кучу глупых вопросов.
– Вопросов? Каких еще вопросов? – Юдифь озабоченно сдвинула брови. – В связи с чем?
– Дело в том, что здесь речь идет о больших деньгах, дорогуша, – ответила Элен. – И если один из нас будет шагать не в ногу, это может плохо кончиться для всех нас. Ты об этом не подумала?
– Плохо? Что значит «плохо»?
– Она права, – Эд согласно кивнул. – Мы уже забыли, что мы все прибыли сюда из разных концов света. Как только ищейки поймут, о каком огромном куше речь, один бог знает, какие они будут строить подозрения насчет каждого из нас.
– И что теперь? – осведомился Стефан.
Моя левая ладонь прямо чесалась, мне пришлось крепко сжать ее в кулак, так что ногти впились в кожу. Я внимательно смотрел в лицо Элен. Именно сейчас мне было трудно следить за ходом ее мысли. Только что она вела себя как предусмотрительный и даже слегка боязливый обыватель, который не хочет выделяться, и вдруг снова выглядела высокомерной выскочкой, которой она и показалась мне при первом взгляде.
– Если кто‑то из нас начнет шарить в компьютере, это сразу сделает нас подозреваемыми.
– Подозреваемыми? – изумленно поднял брови Стефан. – А при чем здесь компьютер?
Элен закатила глаза, как будто она уже в сотый раз объясняет девятилетнему остолопу какую‑то простейшую вещь, хотя уже точно знает, что и на этот раз он этого не поймет.
– Мы – шестеро иностранцев, прибывших в захолустный городок. И тут неожиданно умирает тот самый господин, который нас всех собрал сюда, не успев даже проинформировать нас о деталях своего приглашения. Что, ты полагаешь, будет думать об этом полиция, если мы после этого не найдем ничего лучшего, как залезть в компьютер, словно какие‑то мародеры? А с какими, собственно, целями? Может быть, мы хотели изменить или скопировать некоторые данные?
Стефан ошарашено разинул рот.
– А‑а… – промямлил он.
– Но мы же не убивали Флеминга! – возмущенно воскликнула Юдифь.
– Просто доверься мне, детка, – со снисходительным вздохом вымолвила Элен. – Я достаточно общалась с полицейскими. Я знаю, как они размышляют. Мы здесь, а человек, который мог нас сделать богатыми, или только некоторых из нас, – умер. Это автоматически делает нас подозреваемыми. Мы должны радоваться, если не станем автоматически обвиняемыми. Самое глупое, что мы можем сейчас предпринять, это прикасаться к чему‑либо там, возле трупа.
– Боже мой, – выдохнул Стефан. – Ну почему все всегда так сложно?
Я так и знала, что до тебя это не дойдет, словно говорил взгляд Элен. Однако она сдержалась и не сказала этого вслух. Да это было и не нужно. Эти слова были написаны у нее на лбу и читались так же явственно, как явственно чувствовался навязчивый аромат дешевых духов Юдифи.
Эд снова уселся за стол, и в это время к нам подошел хозяин гостиницы с подносом, уставленным чашечками кофе и полупустой корзиночкой для сахара. Когда он с шумом поставил его на столик, Стефан сказал:
– Не помешало бы немного молока.
– Сейчас принесу, – пробурчал Цербер. – Раз уж вы все снова здесь, может быть, скажете, кто мне за все заплатит?
– Вы насчет кофе? – хрипло спросила Элен.
– И не только, – обиженно ответил хозяин. – Аренду зала и убытки.
– Убытки?
– Отель был забронирован на целый день и не принимал посетителей, – ответил хозяин. – Все было заказано только для вас и того адвоката. Или вы думаете, здесь всегда так мало посетителей?
Если честно, именно так я и думал, да и все остальные, надо полагать, думали так же, судя по их реакции. Мне попросту не удалось представить себе эту дыру, наполненную посетителями, веселыми голосами и громкой музыкой.
– Я думаю, это скоро выяснится, – ответила Элен. – В крайнем случае, мы скинемся.
А она с юмором, надо отдать ей должное. Все, чем я бы мог скинуться, это стоимость моей собственной чашечки кофе. Однако хозяину гостиницы почему‑то хватило этого обещания, так как он состроил на лице гримасу, которую он сам, вероятно, держал за улыбку, и собрался уходить, но Элен его задержала.
– Раз уж все мы здесь, где нам найти остальных?
– Каких остальных?
– Кого‑нибудь из канцелярии этого адвоката, – пояснила Элен. – Каких‑нибудь сотрудников, коллег Флеминга. Он пригласил нас на переговоры, понимаете? Мы сами не совсем понимаем, с кем мы должны были встретиться для переговоров. Нас всех пригласили сюда, но никто из нас не знает никого из канцелярии.
– Меня это не касается, я знаю не больше вашего, – ответил хозяин. – Я знал только этого Флеминга. В первый раз он приехал сюда две недели назад, чтобы зарезервировать зал и уплатить задаток. А сегодня вечером я видел его во второй раз, – он сокрушенно пожал плечами. – А больше я никого из этой фирмы, как ее…
– Канцелярии, – добавила Элен. – Это большая разница.
– Извольте. Так или иначе, я никого оттуда больше не видел. А почему тогда, вы думаете, я спрашиваю, кто оплатит счет? – Напрасно он ждал, что кто‑то из нас ответит на этот повторный вопрос, еще раз пожал плечами и убрался. Элен проводила его кивком головы, а Эд явно пытался скорчить снисходительную ухмылку.
– Ну и начало, – вздохнула пышечка, когда мы снова остались одни. Юдифь, мысленно поправился я. Я должен перестать называть ее пышечкой, хотя она, конечно, такая и есть, а то я в какой‑нибудь момент скажу это вслух. А это было бы бестактно. Юдифь вовсе не была толстой. Конечно же у нее был некоторый излишний вес, но в этом смысле она была не единственной в нашей компании. Ей не повезло в том отношении, что лишние килограммы отложились у нее на тех местах, где были особенно заметны. Однако этот недостаток совершенно скрадывался, едва только ты посмотришь на ее открытое, приветливое лицо.
– Классический фальшстарт, – заметил Эд. Он искоса взглянул на меня, хлебнул своего пива и приподнял свой бокал, глядя на меня. – У меня предложение. Давайте забудем все, что произошло за последние полчаса, и начнем еще раз все сначала. В конце концов, мы все большая счастливая семья, не так ли? Так что, если вы уже позабыли, я Эд, Эдуард, если полностью. Наверное, мои родители крепко напились, когда выдумали это имя.
И, видимо, были основательно под кайфом, когда тебя заделали, подумал я.
Кажется, я это только подумал. Однако не уверен, так как во взгляде Юдифи, который я поймал, по веселым искоркам в ее глазах, я понял, что она меня услышала (надеюсь, что только она), либо она подумала то же, что и я. Я улыбнулся ей в ответ и пожал плечами, быстро наклонился к моему кофе и послушно назвал свое имя, раз уж все решили представиться еще раз.
У меня снова зачесалась левая рука. Я поставил чашечку на стол, распрямил пальцы, чтобы почесаться…
…взглянув на руку, я внезапно почувствовал, как вся кровь бросилась в лицо.
– В одном он прав, – говорила тем временем Юдифь. – Это действительно был классический фальшстарт, так что надо попробовать еще раз. Я думаю, что… – Она запнулась. – Что случилось?
Я не только не мог ничего ответить, я не мог оторвать взгляда от моей левой руки, но я чувствовал, что мое сердце бешено колотится.
Рука опять начала сильно дрожать. В промежутке между средним и безымянным пальцами, там, где между расходящимися пальцами натягивается тонкая кожица, как перепонка, я явственно видел крошечную красную опухоль.
В первую секунду я просто подумал, что рука покраснела в этом месте из‑за того, что я несколько секунд назад почесывал в этом месте, и это могло быть действительно так.
Но дело было не только в этом.
Я почесывал это место не просто так, а потому что оно чесалось. И причиной тому была маленькая, с горошину, опухоль, в середине которой стояла крохотная красная точка. Это было не больше пчелиного укуса, но болело слабее, однако я видел, что это не был пчелиный укус. В ранке не было пчелиного жала, из нее выделилась крошечная капля крови, она потекла по руке и оставила след, который доходил до запястья. Дальше кровь просто не потекла, так как ее вытекло совсем чуть‑чуть. Что‑то оцарапало меня.
Может быть, действительно пчела. А может быть, микроскопически маленькая стрела, вылетевшая из духовой трубки карликового пигмея?
А может быть, маленький обломок кости?
Прошло добрых полтора часа, а карета «скорой помощи» все не приезжала, хотя всем нам казалось, что прошла целая вечность. Этот Грайсфельден находился в чудовищной удаленности от других населенных пунктов. Мне казалось, что в этой стране ни один город не находится на расстоянии полутора часов от ближайшей больницы. Это еще больше ухудшило мое мнение об этом городке, а кроме того, я задумался, что не дай бог в этом месте случится инфаркт или еще что‑нибудь, требующее срочной медицинской помощи. Моя рука все еще чесалась.
Стефан и Эд(уард) конфисковали в гостиной одну из клетчатых скатертей и накрыли ею труп Флеминга, что вызвало живейший протест хозяина гостиницы, который, очевидно, боялся за свой ценный реквизит, однако хозяин моментально заткнулся, после того как Стефан бросил на него угрожающий взгляд. В конце концов мы бережно закрыли раздвижную дверь и вернулись на свои места, чтобы поджидать карету «скорой помощи».
Оставалась рутина, и это еще мягко сказано. Нельзя сказать, что я имел опыт в подобных вещах. Возможно, за исключением Элен (доктора Элен, поправился я в своих мыслях, но это не сделало ее для меня более симпатичной), этого опыта не имел никто в нашей компании. Но каждый из нас видел довольно детективных кинофильмов, чтобы знать, как вести себя в подобной ситуации. Не уходить, ничего не хватать, ничего не менять, прежде чем полиция, врачи, служба спасения, зондеркоманда, ОМОН, ударный отряд Американских Вооруженных сил или еще какая‑нибудь официальная сила не прибудет.
В холле гостиницы повисло странное, далекое от приятного настроение, пока мы ждали карету «скорой помощи», которая все не ехала, да и не должна была приехать, но об этом пока еще никто не знал. Никто из нас лично не был знаком с Флемингом, наше знакомство с ним было ограничено несколькими телефонными звонками и двумя‑тремя письмами, и, судя по всему, я был тут не единственный, кто испытывал к нашему неизвестному благодетелю солидную долю недоверия. Я, как, впрочем, и все остальные, довольно спокойно отнесся к тому, что этот человек погиб на наших глазах. Все‑таки люди довольно эгоистичные.
– У кого‑нибудь есть предложение, что нам делать, если никто, кто мог бы заменить Флеминга, так и не появится? – спросил Стефан, потягивая пиво из своего (наверное, уже третьего, если я не ошибаюсь) стакана. Он обвел наши лица внимательным взглядом своих темных глаз, которые уже не показались мне такими пустыми и глупыми, как в первый раз. Однако, казалось, он не ждет ответа на поставленный вопрос. Гораздо сильнее было возникшее во мне неприятное чувство, что меня пытается смерить с ног до головы настоящий враг, который старается найти слабое место в моей защите. Ну вот, началось! – подумал я. И хотя, скорее всего, это прошло гораздо раньше, чем как следует началось, все же я почувствовал слишком сильную враждебность, какое‑то гудение, как у горца в моем любимом фильме. Останется только один…
Я улыбнулся своим мыслям, которые вызвал лишь слегка враждебный взгляд Стефана и вопросительное выражение лица Юдифи. Не буду утверждать, что я прирожденный пацифист, но с тех пор, как я прибыл в это гостеприимное местечко, я начал как‑то милитаристски мыслить, что раньше было для меня совершенно не характерно.
Ни у кого не было никаких идей. Впрочем, скорее всего, это означало следующее: у меня были какие‑то идеи, но они мне самому нравились не настолько, чтобы я мог ими поделиться. Я был совершенно уверен, что у моих соратников вполне хватит фантазии на аналогичные мысли, пусть уж лучше они ими поделятся, мне больше не хотелось себя подставлять. Так что я оставил свое мнение при себе. Могу сказать, что я не особенно удивился, что первой высказалась Элен. Она повернулась к хозяину и сказала:
– Полагаю, у вас есть здесь для нас номера?
Надеюсь, она не заметила, как я непроизвольно вздрогнул. Я не мог себе позволить снять номер. Даже если бы это был курятник.
– К сожалению, у нас мало одноместных номеров, – ответил Цербер. Вряд ли нужно говорить, что при этих словах на его лице появилось подобие услужливой улыбки. Вместо того чтобы сказать здесь какую‑то непристойность (а я руку даю на отсечение, что именно это он и собирался сделать), он покачал головой и продолжил: – Это и не понадобится. Там, наверху, в интернате, зарезервированы комнаты для всех вас.
Интернат? Мы с Юдифью непонимающе переглянулись, в ответ на мой взгляд она лишь пожала плечами и посмотрела на меня с выражением какой‑то мрачной беспомощности в глазах. Быстрый взгляд вокруг показал мне, что остальные поняли не больше нашего.
– Это в монастыре, – кивком головы Цербер показал в сторону входной двери. – Руины там, на горе. Разве вы не видели?
Все молча, не сговариваясь, кивнули головами, за исключением Марии, которая продолжала делать то же, что и все время до этого момента – она присутствовала здесь и одновременно каким‑то чудом витала еще где‑то.
Цербер продолжал:
– В этом монастыре долгое время, еще и несколько лет назад, была дорогая частная школа. Сейчас здание пустует, но время от времени они сдают некоторые комнаты.
Он по очереди смотрел на нас, ища одобрения. Так как грома аплодисментов не последовало, он продолжил несколько обиженным тоном:
– Я так или иначе должен был вас туда отвезти. После того как вы побеседовали бы с Флемингом.
– Ну, я думаю, это исключено, – пробурчал Эд.
– Это почему же? – спросил Стефан. – Ты что, собираешься спать на полу? Или, может быть, на улице?
– А как мы вообще уедем отсюда? – быстро спросил я, заметив гневный блеск во взгляде Эда. Было заметно, что он уже готов выйти из себя, и у него не хватило бы юмора, чтобы проглотить обиду. Не то чтобы я так уж хотел выслужиться перед Эдом, просто именно сейчас невозможно было допустить ссоры, это было не то, что нужно для завершения этого непростого дня. – Думаю, здесь нет вокзала, или у вас другие сведения?
– Завтра утром отсюда уходит школьный автобус, – ответил Цербер. – Он вас подвезет, если вы захотите. По инструкции это запрещено, но я знаком с водителем. Я смогу замолвить за вас словечко, и тогда…
Его речь прервал телефонный звонок. Он снял трубку, приложил к уху – он все еще продолжал полировать стакан, который так и не выпустил из рук, просто переложил тряпку в ту же руку, что и стакан, при этом его большой палец залез внутрь стакана и оставил отпечаток на только что отполированном стекле, освободившейся рукой схватил телефонную трубку и зажал ее между ухом и плечом, чтобы снова освободить обе руки и заняться полировкой стакана. Мне так и захотелось спросить у Элен, нет ли такой болезни, при которой пациент не может оставить руки без движения.
– Да? – Цербер наморщил лоб, прислушиваясь, повернул голову по направлению к нам, так что трубка чуть не выскочила из‑под уха. Мы все напряглись и внимательно посмотрели на него, а он все продолжал наводить лоск на стакан, внимательно прислушиваясь к почти неслышному голосу на другом конце провода.
– Да, да, они еще здесь… нет проблем… нет, конечно, все ясно… да, я понимаю… будет сделано.
– Что будет сделано? – спросила Элен, как только он повесил трубку и снова переложил стакан в левую руку.
По‑видимому, Цербер не спешил отвечать. Сначала он церемонным жестом поставил стакан перед собой на стойку, неторопливо и аккуратно сложил салфетку (после чего он просто небрежно кинул ее себе за спину), перевел взгляд на нашу компанию и битую минуту смотрел на нас, прежде чем решил ответить на вопрос Элен:
– Ваша проблема улажена, друзья, – сказал он. – Во всяком случае, на сегодняшнюю ночь.
– Ах, вот как! – улыбнулась Элен, но все мы, может быть, кроме престарелого хиппи, заметили в ее голосе явную насмешку.
– Звонили из офиса фирмы, – продолжал Цербер, показывая на телефон. – Я должен отвезти вас в интернат. Кажется, там вас уже ждут.
– Ждут? Кто? – обеспокоенно спросил Эд.
– А кто звонил? – одновременно с ним спросила Элен.
– Понятия не имею, – ответил Цербер, видимо, сразу на оба вопроса. – Так или иначе, я должен сейчас же вас туда отвезти.
– А что будет с Флемингом? – спросил я.
– Понятия не имею, – повторил Цербер. – Мне велено только устроить вас, чтобы вы не беспокоились. Все будет улажено.
– Но я не думаю, что полиция… – несмело начала Элен.
– Об этом не беспокойтесь. Я все улажу, – прервал ее Цербер. – Если у них будут вопросы, мы сообщим им, где вы.
С этими словами он вытер свои ладони об свои и без того достаточно засаленные джинсы и вышел из‑за стойки смешными маленькими шажками.
– Я подгоню машину. А вы пока выносите свой багаж. Иначе мы долго будем копаться с погрузкой.
Не дожидаясь ответа, он исчез за входной дверью и оставил позади себя шестерых недоумевающих потенциальных миллионеров, точнее, одного потенциального миллионера и пятерых потенциальных неудачников, которые еще не знали, что они напрасно теряют здесь время.
– Теперь я уже вообще ничего не понимаю, – упавшим голосом вымолвил Эд.
– Я тоже, – резюмировал Стефан. – Однако в одном он прав: нам не о чем больше беспокоиться. Если честно, у меня камень с души свалился. Хотя я и не знал этого Флеминга, но…
– Было бы еще хуже, если бы сейчас заявился еще кто‑нибудь из офиса, – закончил я. Стефан был не единственный, у кого отлегло от сердца.
– Во всяком случае, жизнь продолжается.
– Не хотелось бы заниматься неуместным морализаторством, – вмешалась в разговор Мария. Ее голос слегка дрожал, она испуганно опустила глаза, увидев, что взгляды всей компании устремлены на нее. Если я и видел когда человека, который боится собственной смелости, то это, несомненно, была Мария, и именно в этот момент. Тем не менее она продолжала: – Мне кажется, вы все забыли, что человек умер. Боже мой, рядом с нами лежит покойник, а вы заботитесь только о том, где вы будете спать и что будет дальше?!
На несколько секунд воцарилась полная тишина, но не думаю, что это было следствием высказывания Марии. Мне показалось, что просто все (за исключением меня) были озадачены тем обстоятельством, что она вообще что‑то сказала. Честно говоря, все просто позабыли, что она вообще здесь.
– Ты… ты права, – наконец вымолвила Элен. – Ты совершенно права, дорогуша. Но ничего не изменится, понимаешь? Люди умирают, а жизнь все равно продолжается.
Глаза Марии сверкнули.
– Может быть. Но тот факт, что жизнь продолжается, не исключает того, что можно проявить хоть чуточку уважения. И, пожалуйста, не называйте меня «дорогуша».
Элен заморгала скорее удивленно, нежели злобно. Возможно, ее тронули бы слова Марии, если бы она подобрала более подходящую интонацию или хотя бы более спокойную. Но голос Марии дрожал, и не от гнева, а от страха, и не перед Элен, а перед собственной смелостью.
– Как скажешь, милая, – наконец сказала Элен со слащавой улыбкой. Она демонстративно взяла свою чашку кофе, выпила остатки и встала. Быстрым и плавным движением она подхватила свою походную сумку и забросила ее за спину. Это было сделано не просто так. Все ее движения были точно рассчитаны и адресованы конкретному лицу, которое находилось здесь, среди нас. Этот совершенно особенный поворот корпуса, который выказывал ее ненавязчивую спортивную элегантность и силу и заставлял невольно сравнивать ее с эдакой голливудской красоткой, которая вот таким же движением перекидывает через плечо полотенце на теннисном корте. Элен воздержалась от того, чтобы продемонстрировать свою белозубую улыбку или откинуть со лба волосы, но все равно она была неподражаема. Я никогда не наблюдал ничего подобного ни раньше, ни, пожалуй, и после, и это движение явно было нацеленным ударом в лицо Марии. Ударом явным и болезненным. Это не добавило Элен симпатии с моей стороны, однако это показало мне, да и не только мне, что это была за штучка, Элен.
– Спокойно, друзья, – сказал Эд. Совершенно не к месту он поднял руку со сложенными в знак виктории указательным и средним пальцем, затем расцепил свои скрещенные ноги, оперся на них и решительно встал. Вслед за ним поднялись также Стефан, Юдифь и Мария, а я, сам не знаю, почему, все еще оставался сидеть. Через несколько секунд поднялся и я. Почему‑то у меня было такое чувство, что именно я должен помочь нашей «серой мышке» с багажом, и не потому, что у меня был какой‑то избыток вежливости, просто я был так воспитан, с чего бы мне вот так внезапно отказываться от своих привычек?
Однако, когда я уже был готов взять огромный чемодан Марии, напоминающий шкаф, к нему подошла Мария. Резким движением, словно разгневанная, она легко оторвала этот громоздкий чемодан от земли, без каких‑либо серьезных усилий подняла его довольно высоко и направилась к двери. Эд нахмурил лоб, однако в этот момент ему хватило ума ничего не сморозить, а Элен изобразила на своем лице некое подобие улыбки, чем окончательно закрепила мою к ней антипатию. Я взял свою сумку, перекинул ее, пусть и менее эффектным и элегантным движением, чем Элен, через плечо и присоединился к остальной группе, которая к этому времени уже вся собралась у выхода. Решительным движением Стефан отодвинул красную штору и открыл дверь.
В помещение сразу ворвался холодный, сырой воздух. Было такое ощущение, что, подобно холоду и сырости, которые ворвались в помещение, сквозь брешь в нашей защите, невольно открытую Стефаном, устремилась сама темнота. Поспешно отогнав темные мысли, поправляя то и дело сползающую с моего плеча дурацкую сумку, я пристроился в конец нашей колонны и покорно, вслед за всеми, вышел из гостиницы.
Прежде чем выйти из гостиницы, я напоследок взглянул еще раз на закрытую раздвижную дверь, за которой лежали останки Флеминга, ожидая, пока о них кто‑нибудь позаботится. Это было довольно неприятное чувство. У меня не было опыта в таких вещах, и, думаю, любой, находясь поблизости от только что умершего человека, будет подавлен, однако в этом моем чувстве было что‑то другое. У меня было совершенно отчетливое ощущение, будто я оставляю Флеминга в беде, словно он нуждался в какой‑то помощи, словно можно было еще что‑то поделать.
Может быть, это из‑за маленького выступления Марии? Мне показалось сначала, что я воспринял ее вспышку, как и все остальные, как дурацкую и неуместную, и я продолжал так думать. Но только до этого момента. Однако теперь я заметил, что ее слова на меня как‑то подействовали. Пару секунд я боролся с абсурдным видением, будто вот‑вот откроется раздвижная дверь и оттуда, шатаясь, выйдет обезглавленный Флеминг, чтобы упрекнуть нас в предательстве или чтобы забросать нас обломками своих костей. Я понятия не имел, насколько обидчивыми и мстительными бывают обезглавленные трупы.
Я старательно подавил эти мрачные мысли, повернулся спиной к двери и вышел из гостиницы.
Когда я оказался на улице, мне показалось, что еще больше стемнело. Может быть, так и было. Когда я приехал, я заметил свет в некоторых окнах, выходивших на улицу справа и слева. Сейчас освещенных окон было и того меньше, и, казалось, вместе со светом с окрестных улиц потихоньку уходит и жизнь. Было тихо, совершенно тихо, даже жутко. Нигде ничего не двигалось, и это в буквальном смысле. Конечно, в городке, подобном Грайсфельдену, глупо было бы надеяться встретить оживленную ночную жизнь, но эта абсолютно полная безжизненность угнетала. Стих даже ветер, и звезды на небе блестели, как крошечные сверкающие ранки, сквозь которые из мира вытекала жизнь, потихоньку, но неуклонно и неудержимо, с упорством стихии. Энтропия. Не знаю, почему мне на ум пришло именно это слово. Я всегда знал это, знал, что оно означает, но никогда еще до сих пор ко мне не приходило сознание, какое угрожающее состояние оно обозначает – оно наполнено безнадежностью каждого вздоха. Это – черта, за которой больше нет ни жизни, ни страха, ни боли.
Я был не единственным в нашей компании, кто чувствовал нечто подобное. Выйдя из гостиницы все той же колонной, мы остановились, выстроившись вдоль остановки общественного транспорта, словно дисциплинированная группа первоклассников, ждущих школьного автобуса. Цербер куда‑то исчез, вероятно, в поисках транспорта, для того чтобы отвезти нас в интернат. Все молчали. Я почувствовал, что Юдифь инстинктивно придвинулась ко мне, как будто она понимала, что вот‑вот произойдет что‑то страшное.
Чтобы отогнать мрачные мысли, я попытаться придать им юмористический, позитивный смысл. Я – городской житель, для которого привычна бурная ночная жизнь, постоянная суета и шум Сан‑Франциско и других крупных городов Америки. Я привык к телевизорам, которые никогда не выключаются, к шуму миллионов и миллионов машин, которые проезжают по улицам, к суете отелей и баров, мельканию ярких реклам. Просто мне трудно привыкнуть к такой тишине, она меня пугает, да и как я к этому мог привыкнуть, если я с этим никогда не встречался, вот и все.
Но это не помогало. Слова, которыми я пытался успокоить себя, были логически верными, но эта зловещая ситуация не подчинялась логике, логика не могла побороть этот полностью иррациональный страх, который охватил меня, и не только меня. С другими происходило нечто подобное, и, пожалуй, это было для меня еще более пугающим открытием. Стефан нервно оглядывался вокруг, а Эд, этот вечный трепач, потерял дар речи. Только Элен пыталась изображать что‑то вроде невозмутимости, но ей это явно не удавалось.
У меня снова зачесалась рука. Я инстинктивно почесал ногтями поврежденное место и вздрогнул от сильной боли, которая пронзила руку между указательным и средним пальцами, словно в это нежное место вонзилась острая игла. Испугавшись, я отдернул пальцы и посмотрел на левую руку. В темноте, которая окружала нас, было практически невозможно увидеть поврежденное место, но я вспомнил, что чем‑то поранил руку, когда я был возле Флеминга и видел, как взорвалась его голова. Наверное, это заноза. Когда мы приедем в интернат и я наконец смогу отдохнуть, я разыщу иголку и постараюсь вынуть занозу. Мысль об этой малоприятной процедуре, которая наверняка причинит мне новую боль, огорчила меня, но мой печальный, хотя и небольшой опыт подсказывал, что ничего здесь не поделаешь. Нет ничего неприятнее занозы, которая засела в твоем мясе и при каждом движении впивается в него все глубже и глубже.
В конце концов, я не такой уж неженка, который не может выдержать немного боли. Или… После этой процедуры я мог бы чувствовать себя почти настоящим героем.
Я почувствовал на себе взгляд Юдифи – одновременно вопрошающий и заботливый, меня это смутило, я улыбнулся, покачал головой и быстро опустил руку вниз, как застигнутый врасплох виноватый ребенок. Рука уже не болела, но очень сильно чесалась. Стараясь, чтобы Юдифь этого не увидела (хотя она наверняка видела, ведь нет лучшего способа, чтобы тебя заметили, чем попытаться сделать что‑то незаметно), я потер руку о бедро и демонстративно отвернулся от нее, чтобы не видеть ее удивленного лица. В этот момент моя симпатия к Юдифи, которую я до этого испытывал, серьезно уменьшилась. В некотором смысле она мне нравилась, как вообще может нравиться человек, которого ты знаешь всего несколько часов, но я не был уверен, что она не потенциальная истеричка. В ней было что‑то от заботливой матери, слишком заботливой, которая своей опекой действует на нервы и подавляет. Пышка. Пожалуй, мысленно можно называть ее так и дальше. Хоть это и бестактно. Это теперь меня нисколько не смущало.
Как долго мы стояли на улице и ждали, пока вернется хозяин гостиницы? Наверное, не больше минуты, приблизительно столько времени нужно было Церберу, чтобы дойти до своего гаража и вывести автомобиль. Но мне показалось, будто прошла целая вечность, которая значительно приблизила нас к той цели, что называется «безнадежность».
Я уныло покачал головой. Что это, черт возьми, за мысли? Ко мне они не имели никакого отношения. Никогда в жизни я не имел ничего общего с философией и, уж тем более, никогда не был склонен к показному философствованию, а депрессии случались со мной только в последние восемь‑десять дней месяца, когда я изучал состояние своего счета и с нетерпением ожидал первого числа следующего. Это все от этого странного места (а также от пикантной ситуации, в которой мы все очутились), от моего переутомления и нервозности, а может быть, еще и от тонкого, въедливого внутреннего голоса, который настойчиво нашептывал мне, что я слишком поторопился, рассчитывая на победу: кто высоко заносится, тому не миновать упасть.
Где же этот чертов хозяин с машиной? Всего пять минут на улице в полной тишине и темноте – и я уже готов рехнуться. Какая это к черту философия? Это банальная истерика.
Я засунул здоровую руку в карман, пытаясь найти пачку сигарет, но ее там не было. Мне не хотелось обращаться к Эду, впрочем, возможно, это и не имело смысла. Должен же когда‑то вернуться этот Цербер и пригласить нас в машину! Я в замешательстве обернулся (при этом я очень старался не встретиться глазами с Юдифью и вообще хотел, чтобы она этого не заметила) и взглянул на лежавшую перед нами в темноте улицу. Казалось, что первое впечатление от этого городка только укрепилось, однако, возможно, я был не прав. Было так темно, что было практически невозможно разглядеть дома на другой стороне улицы, что уж говорить о строениях в остальном городке.
– Я вот думаю, здесь что, все время так тихо? – пробормотал Стефан. – Это по‑настоящему жутко.
Эд приподнял плечи.
– Может быть, они поссорились с поставщиками электроэнергии и их отключили? Мне бы тоже было утомительно сидеть на тренажере и вращать педали динамо‑машины всякий раз, когда захочется посмотреть телевизор.
– Ну не знаю, – пожал плечами Стефан. – Если смотреть телевизор, а заодно еще и спортом заниматься, это только улучшает настроение.
Никто не засмеялся. Шутка была плоской, да и цель ее была слишком очевидной. Оба хорохорились, но это не впечатляло.
– Здесь нет проблем с электричеством, хотите – верьте, хотите – нет.
Я был не единственный, кто удивленно обернулся, когда неожиданно высказалась наша «серая мышка», Мария. В ее голосе чувствовалась слегка агрессивная интонация, почти гневная, которая, однако, из‑за тихого, дрожащего голоса была недостаточно явной.
– Это была шутка, дорогая, – примирительно сказала Элен.
– Да, но плохая, – глаза Марии заблестели. – Просто здешние жители рано ложатся спать. К тому же они рано встают и прилежно работают.
Не то что некоторые из присутствующих – словно говорил ее взгляд.
– Ах, ну да. Встают с петухами, ложатся с солнышком. – Элен слащаво улыбнулась. – Это не для меня.
– Мне слегка надоело это занудство, – ухмыльнулся Эд.
Слава богу, в этот момент раздался шум, которого страстно ожидал не только я один – металлический лязг тяжелого дизельного мотора, который завелся не сразу, а примерно с третьего оборота. Кто знает, какую еще сальность мог бы выдумать Эд…
Я поднял свою сумку и повернулся туда, откуда доносился шум мотора. Но прошла еще почти минута, прежде чем к стуку мотора прибавились асимметричные круги света от фар автомобиля. Еще через несколько секунд из проезда между гостиницей и соседним зданием, который показался мне вначале таким узким, что там мог проехать разве что велосипед, вырулил древний, но очень вместительный «лэндровер». Цербер – надо будет обязательно выяснить, как его зовут, иначе я как‑нибудь ненароком назову его Цербером – так вот. Цербер (или как его там звали) ювелирно сделал разворот, едва не задев бампером стену гостиницы, до которой оставался буквально какой‑то миллиметр, как профессионал, натренированный годами, резко затормозил прямо возле ковбойских сапожищ Эда и вылез из машины.
– Ну вот, я и здесь, – сказал он, меряя нас взглядом, который гасил любой протест в зародыше. – Сначала надо было вывести автомобиль из гаража.
– Похоже, вы не часто им пользуетесь, – с подозрением проговорила Элен.
Цербер не потрудился ответить, быстрыми шагами обошел машину и открыл заднюю дверь. На месте, где обычно находится багажник, я заметил дополнительную пару сидений, которые, правда, были сложены наподобие игрушек из оригами. Цербер разложил сиденья, подняв при этом вековую пыль.
– Сколько здесь сидячих мест? – мрачно спросил Эд.
– Семь, – проворчал Цербер.
– Да еще багаж, – Эд покосился при этих словах на чемодан Марии, который больше походил на шкаф или контейнер, но это не произвело особого впечатления на нашего водителя.
– Да тут совсем недалеко, – ответил он. Конечно, в этой местности все было поблизости. Вся котловина, в которой лежал этот городок, была не более трех километров в диаметре. – Всего несколько минут. Это крошечное расстояние. – Он пожал плечами. – В конце концов, вы можете оставить багаж здесь и забрать его завтра.
Эд вздохнул:
– Ну ладно. Похоже, вы правы. Как‑нибудь разместимся.
В точку. Как‑нибудь – это вот как: единственные, кто имел шанс проделать наше небольшое путешествие с комфортом, были Цербер и Элен, которая, не дожидаясь, пока возникнет дискуссия по поводу распределения мест, влезла на сиденье около водителя. Эд, Юдифь и я втиснулись на среднее сиденье, а Стефан, Мария и ее громоздкий чемодан поместились на дополнительных сиденьях сзади. Если бы не багаж, это было бы вполне сносно, но в компании семи человек и шести более или менее объемных чемоданов и сумок мы чувствовали себя как сельди в бочке. Я с большим трудом захлопнул за собой дверь, дверная ручка уперлась мне прямо под ребро, так что я почти не мог вздохнуть, а Эд, который втиснулся в автомобиль с другой стороны нашего сиденья, занимал столько места, что Юдифь была почти раздавлена между нами.
Цербер бросил внимательный взгляд на водительское зеркало, чтобы убедиться, что мы разместились в салоне и закрыли двери, затем включил коробку передач и так же резко тронул автомобиль с места, как и затормозил несколько минут назад. Громоздкий чемодан Марии с такой силой давил на спинку моего кресла, что я неминуемо ткнулся бы зубами в затылок Цербера, если бы сбоку вплотную ко мне не сидела Юдифь, а спереди не подпирала моя сумка. Я был так сдавлен, что у меня едва хватало сил дышать. Юдифь невольно ахнула от боли и удивления. Ее так сильно прижало ко мне, что я почувствовал, что под ветровкой и блузкой она не носила бюстгальтера. Должно быть, она почувствовала, что я это заметил, потому что она взглянула на меня одновременно извиняющимся и слегка смущенным взглядом. Тем не менее я не почувствовал, что ей это мелкое происшествие было действительно неприятно.
– Простите, – пробормотал Цербер. – Сцепление давно не ремонтировалось.
– Оно и видно, – проворчал Эд.
Цербер отреагировал на замечание Эда ядовитым взглядом в зеркало, и следующий рывок, который потряс весь автомобиль, уже вряд ли можно было объяснить устаревшим сцеплением. На этот раз Эд был достаточно благоразумен, чтобы воздержаться от комментариев. По крайней мере, в одном наш шофер был действительно прав – цель нашей поездки была действительно совсем недалеко.
Возможно, я на несколько мгновений вздремнул, настолько невероятным мне показалось, что я совершенно не запомнил никаких подробностей дороги, по которой мы проехали. Однако в любом случае дорога не была долгой, так как в Грайсфельдене все было рядом, так что вряд ли я спал дольше нескольких секунд. Мы повернули два или три раза и выехали на продолжение улицы, ведущей из города, по которой я приехал на такси около часа назад. Однако вместо того, чтобы покинуть Грайсфельден, Цербер, проехав около километра, остановился. Излишне вспоминать, что он при этом так резко ударил по тормозу, что нас всех бросило вперед. Эд буравил Цербера гневным взглядом, но на сей раз, к моему облегчению, не промолвил ни слова. Сзади нас громко вздохнул Стефан, так как его уже во второй раз придавило чемоданом Марии, а Юдифь снова, как и в прошлый раз, сильно прижало ко мне. На этот раз я несколько дольше смотрел на нее, но она выдержала мой взгляд спокойно и даже с некоторым едва уловимым вызовом.
Нет. Я мысленно поправился. Пожалуй, это был явный вызов. Этот вызов подразумевал готовность, против которой я, пожалуй, ничего не имел бы при других обстоятельствах, однако в данный момент такое развитие событий было совершенно неприемлемым. Меньше часа назад на наших глазах погиб человек, еще ничего не ясно по поводу нашего неожиданного приглашения в это место, будущее всех нас, особенно мое, как мне казалось, совершенно неясно. Мне было о чем подумать в данных обстоятельствах, кроме бюста Юдифи, прижатого к моему предплечью.
Даже если я признавал, что это ощущение мне не противно…
– Все‑таки, может быть, нам было бы лучше вызвать такси, – вздохнул Стефан, после того как ему удалось как‑то выпростаться из‑под чемодана Марии и глубоко вздохнуть.
Цербер бросил в зеркало довольно ядовитый взгляд.
– Вы вообще могли бы идти и пешком, – сказал он. – Автомобиль очень старый. Я рад, что он вообще завелся.
Эд приготовился ответить (могу только приблизительно представить, что бы он мог сказать), но его опередила Элен.
– Вы ведь им не часто пользуетесь? – спросила она.
Нельзя сказать, чтобы кто‑нибудь из находившихся в автомобиле, исключая нашего шофера, вообще верили, что ее это действительно интересует. И все же Цербер повелся, и мы избежали очередной ссоры.
– Я не таксист, – сказал он, еще немного мрачно, но уже почти примирительно. Он поднял плечи, нажал на тормоз – заметно мягче, чем раньше, – и почти остановил автомобиль, чтобы сделать разворот на 180 градусов. Поворот был очень крутой, и я бы дал руку на отсечение, что он его не одолеет с одного раза.
Но я ошибся. Левое переднее колесо слегка задело за какое‑то препятствие, но мы его преодолели. Фары освещали узкую, ведущую резко вверх улицу, в конце которой поднималась огромная тень циклопа, казавшаяся в практически полной темноте не только бесформенной, но и какой‑то угрожающей.
– Я уж год назад решил завязать с этим делом, – продолжал Цербер после того, как он одолел поворот и переключился на большую скорость. – Здесь автомобиль почти не нужен. Я начал подумывать о том, чтобы продать его, но он жрет столько бензина, что много за него не получишь. – Он пожал плечами. – А так он иногда меня выручает.
– Ну как сегодня, например, – улыбнулась Элен, однако в ее голосе явно слышалась угроза в адрес Стефана. Никто из нас не имел желания проделать остаток пути пешком.
Цербер бросил долгий сердитый взгляд на зеркальце и прибавил газу. Мотор взревел, однако автомобиль не стал двигаться заметно быстрее.
– Все было запланировано совсем по‑другому. Но на худой конец и это неплохо.
– Ну что вы, мы вам очень благодарны, – поспешно сказала Элен. – Без вашей помощи мы бы не справились. Разве есть еще какая‑нибудь возможность, выбраться отсюда? Я имею в виду, без автомобиля.
– В это время? – казалось, вопрос рассмешил Цербера.
– Понимаю, – вздохнула Элен. – А кто это звонил по телефону?
Перемена темы разговора была так неожиданна, что я инстинктивно задержал дыхание и ждал, что Цербер вот‑вот вспылит, но он только пожал плечами.
– Кто‑то из офиса. Я не запомнил фамилию.
Цербер продолжал мучить мотор, прибавив газу и переключившись на большую скорость. Автомобиль задергался, и, казалось, мотор вот‑вот заглохнет. Да, вождение не было коньком Цербера.
– А что вы здесь вообще делаете?
– Мы бы хотели сами об этом знать, – ответила Юдифь.
Каким‑то образом, как мне показалось, она поняла, что я чувствовал, потому что она попыталась слегка отстраниться от меня, но это не удалось. Вообще‑то мне следовало в поездке на этой колымаге задумываться не о ее бюсте, а только лишь о том, сможет ли Цербер одолеть крутой подъем и не опрокинемся ли мы. Мое левое плечо было вплотную притиснуто к двери, на другой стороне я чувствовал ее буфера, которые довольно мощно выдавались и чувствовались сквозь мою одежду и платье Юдифи. Я был слегка смущен и гораздо больше сердит на себя. Я здоровый, совершенно нормальный молодой мужчина (ну ладно, допустим, не самый молодой, но еще и не старый), я никогда не страдал стеснительностью, просто ситуация была совершенно неподходящей. Даже несмотря на то, что пышка была вовсе не в моем вкусе.
– Так вы сами не знаете, зачем вы здесь? – наконец это дошло до Цербера.
– Мы знаем только, что речь идет о возможности получения какого‑то наследства, – с неохотой проговорил Эд. – Больше мы ничего не знаем.
– Наследство? – Цербер наморщил лоб. Потом он улыбнулся. – А я‑то думал, что вы с телевидения или что‑то в этом роде. А чье наследство?
– Если бы мы знали, нас бы точно здесь не было, – ответила Элен.
К счастью, наша поездка подошла к концу. Автомобиль преодолел подъем, причем мотор не заглох и мы не откатились к подножию холма – теперь перед нами лежал лишь небольшой конец улицы и, собственно, наша цель, старое здание интерната.
При виде этого здания мне почему‑то вспомнился прежде всего Мордор, черная крепость злого волшебника Сарумана из «Властелина колец».
К тому же почти ничего не было видно. Здание оказалось неожиданно большим, и это было единственное, что мы сразу увидели. Все, что я сумел разглядеть, это неуклюжая сторожка у ворот и асимметричный кусок тяжелых дубовых ворот, выхваченный светом фар нашего автомобиля из темноты, которые становились при приближении все больше и больше. За воротами начинался угловатый беспорядок из зданий, башен и разрушенных остатков стен, которые выделялись на фоне почти полностью темного неба своей всепоглощающей чернотой. Это зрелище было таким впечатляюще таинственным, что у меня на спине выступил холодный пот.
И дело было не только в том, что полная темнота подхлестывала разыгравшуюся фантазию. Намного хуже было то, что невозможно было увидеть, но что точно было здесь, оно было невидимо и поджидало нас за фасадом, внешне абсолютно нормальным. Это было что‑то, с чем нам лучше было бы не встречаться.
– Как жутко здесь! – сказала Юдифь. Она высказала вслух то, что мы все сейчас чувствовали, и все‑таки я бы предпочел, чтобы она этого не делала. Есть вещи, которые теряют свою устрашающую таинственность, когда для них находятся слова, но эта странная тишина и безжизненность относились к другому типу. Должно быть, есть глубокий смысл в том, что существует столько легенд, в которых Зло является, стоит только называть его имя.
– Это всего лишь груда старых камней, – сказал Цербер.
Он настойчиво прибавил еще газу, как будто был решительно настроен протаранить запертые ворота, и, хотя я, конечно, понимал, что он не станет этого делать, все же вжался поглубже в кресло, инстинктивно ожидая удара. Рядом со мной Юдифь шумно вдохнула воздух, и даже Элен судорожно вцепилась в свое сиденье.
В самый последний момент Цербер нажал‑таки на тормоз. Из‑за внезапного торможения автомобиль проскользил некоторое расстояние на покрышках и остановился буквально на ширине ладони перед воротами, однако всего лишь на одну‑две секунды, потом медленно тронулся дальше, толкнул с тупым «бэнг» правую створку огромных ворот и, давя вперед, медленно отворил ее.
– Эй! – пытался протестовать Эд.
– Не беспокойтесь, я всегда так делаю, – сказал Цербер.
Он чуть‑чуть прибавил газу, и ворота послушно отворились еще шире, поскрипывая на своих древних уключинах. За воротами обнаружился построенный из натуральных метровых камней свод, который вел во внутренний двор. Свет автомобильных фар терялся где‑то на середине пути, хотя у меня было ощущение, что его должно было бы хватить гораздо дальше, и на этот раз снова и еще сильнее почувствовал я, что в этой темноте скрывается что‑то, что наблюдало за нами, возможно, готовясь уже в этот момент к нападению. Непосредственно рядом с Элен огромная створка ворот с шумом ударилась о стену, как в старых фильмах Бориса Карлоффа, и Цербер одним движением прижал педаль газа почти к самому полу. Автомобиль сделал такой скачок, которого я никак не мог ожидать от этой труды металлолома, и в тот момент, когда створка ворот вернулась в исходное положение, она проскользнула на расстоянии вытянутой руки от задней части автомобиля. Ну слава богу! Эта створка весит около тонны, а то и больше. Если бы она задела автомобиль, она разбила бы его на кусочки. Вместе с содержимым.
– Да, неплохо, – восхищенно выдохнул Эд. – Этот финт всегда удается?
Вместо ответа Цербер снял ногу с педали газа и направил автомобиль в узкий поворот внутреннего двора, мощенного грубым булыжником, так что Юдифь снова бросило ко мне, и она с трудом переводила дыхание.
Здесь внутри было, казалось, еще темнее, чем снаружи. Все, на что хватало света наших фар, оставляло впечатление полного распада и дряхлости. Если здесь действительно когда‑то был интернат, подумал я, то в те времена, когда еще не печатали книг, а переписывали их исключительно вручную.
Мы остановились перед сильно выступающей вперед широкой лестницей к когда‑то роскошному каменному подъезду, почти полностью развалившемуся, однако со следами былого великолепия. Цербер выключил зажигание, вылез из машины и, тяжело дыша, поднялся на два пролета вверх по лестнице, прежде чем остановиться и обернуться. Он оставил открытой водительскую дверцу. В нее внутрь салона ворвались влажный ледяной ночной воздух и сырость.
– Ну, чего же вы ждете? – нетерпеливо спросил он. – Я думал, что вы уже здесь. Вылезайте и выгружайте багаж. Я не могу так надолго оставлять свой ресторан закрытым.
– А я думал, Флеминг зарезервировал его на весь вечер, – пробурчал Стефан.
– Кроме того, у меня нет ни малейшего желания ночевать здесь, – продолжал Цербер.
– Вы думаете, у нас оно есть? – спросил Эд.
Каким‑то чудом ему удалось высвободить свои руки, дотянуться до дверной ручки со своей стороны и открыть дверь. Он вылез из автомобиля, нарочито облегченно вздохнул и умышленно не замечал того старания, с которым Юдифь пыталась выкарабкаться вслед за ним из автомобиля, пытаясь вытащить вслед за собой свою сумку. Сам же я открыл дверь, вылез с другой стороны машины, вынес мой багаж к лестнице и поставил его на нижнюю ступень, прежде чем вернуться назад к «лэндроверу», чтобы помочь Марии с ее чемоданом‑контейнером.
Это оказалось лишним. Каким‑то образом Стефан выбрался из машины и без каких‑либо усилий вытащил за собой этот внушительный багаж. Когда он поставил чемодан на пол, раздался внушительный стук. В первый раз я спросил себя, что же такое находится в этом огромном чемодане. Флеминг с исчерпывающей ясностью дал нам понять, что следует взять лишь самые необходимые вещи. Нижнее белье, зубные щетки, лекарства. Я сделал шаг назад и увидел, как Мария неумело пытается выбраться из автомобиля через откинутую спинку среднего сиденья. Что это за нижнее белье, которое так громыхает? Наша «серая мышка» Мария как раз относилась к тому типу женщин, которые носят пояс верности, только зачем?
У меня снова заболела рука. Я машинально потер зудящее место и внимательно осмотрел двор, подходя к остальной группе.
Мой осмотр принес весьма скудные результаты. Цербер не выключил фары, поэтому часть лестницы и находившаяся в ее конце дверь были освещены, а все остальное было погружено в полную темноту, как будто фары не давали свет, а лишь высасывали его из окружающего пейзажа и концентрировали в одной точке. Поэтому темнота вокруг казалась еще интенсивней.
Я отогнал эти мысли и попытался посмотреть на вещи более оптимистично. Ничего особенного в этой темноте нет и быть не может. Небо покрыто облаками, а двор со всех сторон окружен стенами. Нигде не горит свет. Темно, просто темно, не более того.
Во всяком случае, я убедил себя в этом.
Когда я подошел к лестнице, Эд церемонно поднес сигарету ко рту. Этого было достаточно, чтобы мне тоже жутко захотелось курить, но у меня кончились сигареты, однако просить сигарету именно у Эда было выше моих сил.
– Вот это каменная кладка! – Эд глубоко затянулся и оглянулся вокруг, нарочито жестикулируя, как будто он знал больше нас всех. – Добро пожаловать в замок Франкенштейна.
– Франкенштейн жил в абсолютно нормальном доме, а его лаборатория находилась в старой сторожевой башне, – сообщила Мария, – а вовсе не в замке, – она поставила свой чемодан – вежливость Стефана не зашла так далеко, чтобы донести чемодан весом в центнер до самой лестницы – и смерила Эда почти снисходительной улыбкой. – К тому же это здание – не замок. В конце пятнадцатого столетия это здание кратковременно служило крепостью и было соответственно перестроено, а с начала шестидесятых здесь располагался интернат. А все остальное время здесь был монастырь.
– Я под впечатлением, – насмешливо сказал Эд. – Интернат или публичная библиотека?
– Общеобразовательная школа, – ответила Мария. Надо отдать ей должное, она была находчива. К несчастью, ее мужества ей хватало ненадолго, оно кончалось раньше, чем она находила подходящие слова. Ее голос снова задрожал, и она не выдержала широкую гримасу Эда.
– Эй‑эй! Нечего спорить, – сказала Элен. – Сейчас совершенно неподходящий момент.
– И совершенно неподходящее место, как мне кажется, – прошептал я, наклоняясь к Юдифи. Она пододвинулась ближе ко мне, обхватила себя руками, и я увидел, что она сильно дрожит. Было холодно, но не настолько, подумал я. – Вы можете говорить, что хотите, но мне здесь не по себе.
– Если вам интересно мое мнение, то это все инсценировка, – сказал Стефан. – Включая нашего странного шофера. Я не понимаю, что это все значит, но я чувствую, что все это не по‑настоящему.
– Во всяком случае, Флеминг умер по‑настоящему, – сказала Элен. – В этом вы можете быть совершенно уверены.
– А ведь что‑то в этом роде действительно можно фальсифицировать? – спросила Юдифь. Она не смотрела прямо на Элен, а неуверенно оглядывалась вокруг. Так как все мы стояли в круге света, отбрасываемом фарами автомобиля, мне было видно, как встали дыбом нежные бесцветные волоски на тыльной стороне ее кисти и на шее. Она действительно мерзла. – Несколько спецэффектов, как в кино, хороший актер…
– В таком случае он должен быть чертовски хорошим актером, – сказала Элен. – Пульса нет, сердцебиения нет, к тому же красные глазные яблоки – я бы сказала, что этот тип достоин минимум трех Оскаров, – она тихо рассмеялась, но так презрительно, что только за одно это я ее почти возненавидел. – Я же врач, детка.
– Ну, это только предположение, – защищалась Юдифь. Она задрожала еще сильнее и еще ближе подошла ко мне. Я видел, что она действительно очень сильно замерзла, а также я понимал, что она только того и ждет, что я обниму ее, чтобы согреть. А почему, собственно, нет? Несмотря на десять или пятнадцать фунтов лишнего веса, она была довольно миниатюрной. И это была легкая добыча.
Дверь наверху открылась, и появился Цербер.
– Можете войти, – сказал он. – Все готово.
– А, раздача рождественских подарков! – сострил Эд. – Надеюсь, свечи горят и гирлянды на елке зажжены?
Он эффектным движением кинул сигарету вниз, и я проследил – надеюсь, незаметно – за маленьким красным огоньком, который скатился по ступеням и рассыпался на крошечные искорки далеко внизу. Я не уверен, что какая‑то часть меня не следила за этим окурком с жадностью. Довольно солидная часть. Я уже начал чувствовать никотиновый голод. Не такой же я идиот, чтобы бежать вслед этой сигарете, чтобы сделать затяжку. Однако я был не слишком далек от того, чтобы сделать это.
Элен было потянулась к своей сумке, но Цербер сделал повелительный жест.
– Оставьте багаж на месте. Я тотчас принесу его наверх.
– Вот это сервис, – ухмыльнулся Эд. – Мы, оказывается, способны обучаться!
Хозяин гостиницы не удостоил это замечание ответом, он отошел назад и еще шире открыл дверь. Помещение за дверью было таким же темным, как и двор. А что, если, подумал я про себя шутя, в этот самый момент, когда Цербер вошел в эту темноту, он бы превратился в горбатого старца, жидкие седые волосы которого падают на плечи и который держит горящий газовый фонарь в руке, идя перед нами с согнутой спиной и уводя нас все глубже и дальше в лабиринт залов и ходов. И в этом лабиринте с каменных сводчатых потолков свешивается запыленная паутина, похожая на дырявые серые паруса, расставлены древние рыцарские доспехи, которые шевелятся, когда мы не смотрим на них.
Если по правде, мне не удавалось думать об этом в шутливом тоне. Я просто уговаривал себя – на первых порах с некоторым успехом, – а на самом деле я уже почти находился во власти панического страха, что это произойдет на самом деле, как только я войду в эту огромную дверь. Видение было абсолютно абсурдным, но с тех пор, как я попал в это странное место, происходила масса абсурдных вещей. Казалось, Грайсфельден находился где‑то на краю света или совсем рядом от него. Возможно, логика здесь уже не работала и, возможно, чувство, что в темноте за дверью притаилось нечто, не было абсурдным.
Нет, конечно, все это ерунда. Это просто истерика. Настоящая, старая, клиническая истерика. Не больше и не меньше.
Чтобы доказать себе самому, что я смелый, я стремительно направился к двери и даже, опередив Элен и Эда на последней ступеньке лестницы, первым вошел в дверь.
Помещение, в которое я попал, было не таким темным, как я ожидал. Яркий свет автомобильных фар, попадавший в помещение, рассеивал мрачную темноту зала, и хотя света было немного, однако достаточно для того, чтобы было очевидно, что Цербер остался Цербером, не превратился в носящего фрак дворецкого из шоу ужасов. Видно было немного, однако ощущение простора и звонкое, распространяющееся вдаль эхо наших шагов говорили о величине помещения, возможно, это был далеко уходящий туннель или галерея, которые часто бывают в старых крепостях или господских замках. Может быть, и в старых монастырях такое бывает? Я должен был признать, что я ничего об этом не знаю, и я решил при случае спросить об этом Марию.
Через некоторое время мои глаза привыкли к тусклому освещению внутри, и я стал различать некоторые детали помещения. Зал был очень большим, как я и предполагал, и, казалось, был совершенно пуст. Цербер направился к широкой, уходящей в темноту лестнице, которая находилась на противоположной стене зала и вела наверх, однако прошел мимо и открыл дверь, которую до сих пор в темноте не было видно. Из двери в залу упал желтый свет, и я увидел, что пол, по которому мы шли, был выложен черно‑белыми плитами в шахматном порядке. В воздухе слегка пахло гарью, но не свежей гарью, а так, как пахнет я помещениях, в которых долгие годы топят каменным углем печи или открытые камины.
Юдифь, которая тем временем как‑то незаметно снова присоединилась ко мне и шла рядом, вдруг ускорила шаг, как будто она боялась, что Цербер закроет дверь за собой и оставит нас одних без помощи в этом ватном мраке.
И, хотя эта мысль показалась мне глупой, все же и я ускорил шаги, поскольку, само собой, мне просто не хотелось отстать и оказаться у двери последним или вовсе оторваться от компании.
Я все еще пытался как‑то притворяться перед самим собой.
И, тем не менее, я оказался последним, кто следом за Юдифью вошел в дверь, причем так старался не отстать, что чуть не натолкнулся на ее спину. У меня практически не было конкретного представления о том, что мы встретим там, за дверью, но, тем не менее, я был разочарован. За дверью не было ничего необычного – всего лишь большая, почти пустая кухня, обставленная в стиле пятидесятых или шестидесятых годов, если то, что там имелось, еще можно было называть обстановкой. Большая часть мебели была вынесена, и на линолеумном полу оставались лишь светлые прямоугольные следы, обрамленные темными грязными пятнами. Из обстановки осталась лишь допотопная, огромная газовая плита, такая сомнительная, что я вряд ли рискнул бы воспользоваться ею, даже если бы она была запакована в упаковку производителя и снабжена сертификатом безопасности, а также огромный двухстворчатый холодильник, который выглядел старым только на первый взгляд: он был выполнен в дизайне пятидесятых, но был новехонек. В нескольких шагах от двери стоял громоздкий дощатый стол с раздвижной столешницей, за который могли бы вполне легко усесться двенадцать персон. При этом было лишь восемь сидячих мест: вокруг стола стояли дешевые пластиковые стулья, которые сейчас увидишь почти в каждом сквере возле больших торговых центров и в кафе под открытым небом.
– Уютненько, – сказал Эд. – Я под впечатлением. Не ожидал такого роскошного приема.
– Садитесь, – коротко сказал Цербер. – В кофейнике есть кофе. Я сейчас вернусь.
– Не так быстро, – стремительным движением Эд преградил ему дорогу. – Что все это значит? Мы что, ехали сюда только для того, чтобы попить кофе?
Цербер сдвинул брови и сделал шаг навстречу Эду, но тот не сдвинулся с места. Я спросил себя, насколько далеко могут зайти оба, чтобы не отступить от своих ролей. Надеюсь, не до печального конца. Хозяин гостиницы, все‑таки бывшим хиппи, который, несмотря на свою напускную грубость, никогда не зайдет так далеко, чтобы применить силу, а манера Эда выделяться была такого рода, за которой обычно скрывалась довольно очевидная трусость.
– Я ничего не знаю, – сказал Цербер. – Я должен был вас только привезти, это все, что я знаю. Кто‑то должен о вас позаботиться.
– Кто‑то?
– Я понятия не имею, кто, – ответил Цербер. – Я, также как и вы, был знаком только с этим Флемингом. Наверное, кто‑то должен приехать.
– А вы? – спросила Элен. – Что вы собираетесь делать?
– Сейчас я принесу ваш багаж, – ответил Цербер с явной заносчивостью. – Но лишь в том случае, если вы ничего не имеете против. Однако, если хотите, можете сами затащить сюда свои пожитки.
– Ну ладно, – быстро сказала Юдифь. – Горячий кофе – это как раз то, что нам сейчас нужно. Можно?
Вопрос был обращен к Эду, который непонимающим взглядом уставился на нее, однако потом медленно отошел в сторону, как только Юдифь подошла к нему, да так решительно, что не было никакого сомнения, что она не остановится. Отступая от Юдифи, Эд тем самым освободил дорогу для Цербера, и это, несомненно, было не случайно. Хозяин гостиницы вышел, Юдифь отодвинула пластиковый стул от стола, уселась, все остальные последовали ее примеру. Сел и Эд, но он был последним, некоторое время он еще бравировал своим негодованием.
На столе рядом с маленькой микроволновой печью стоял хромированный кофейник, пластиковые стаканчики и ложки, а также упаковка тростникового сахара и банка с сухими сливками. Юдифь взяла кофейник, налила два стаканчика кофе и поставила кофейник на середину стола. Одну порцию кофе она взяла себе, не добавив ни сахара, ни сливок, другую поставила передо мной. Эд бросил на нее гневный взгляд и взял кофейник, однако ничего себе не налил, а просто схватился за него обеими руками.
– Ну и как же теперь быть? – вызывающе спросил он. – Я имею в виду, что мало того, что мы оказались тут как в каменном веке, единственное человеческое существо в этих катакомбах, кроме нас, мало чем отличается от обезьяны, как же нам теперь разобраться, что делать дальше?
Мария, которая села на другом конце стола, пропустив между нами и собой два лишних стула, сердито наморщила лоб, но ей не хватило времени накопить запас смелости, чтобы дать Эду отпор, хотя было видно, что ей бы этого очень хотелось. Как только Эд глянул в ее сторону, она опустила глаза и, казалось, готова была провалиться сквозь землю или слиться с окружающей средой, как хамелеон. Она, как и многие люди ее сорта, в совершенстве владела психологической мимикрией, которая служила ей защитой.
– А я предлагаю вот что. Нужно просто порождать, пока приедет кто‑то, кто нам все объяснит, – сказал Стефан. – Рано или поздно этот Флеминг явится.
– Флеминг? – Я с удивлением посмотрел на Стефана. – Хотел бы я на это посмотреть.
Мой вопрос сбил Стефана так же, как меня – его слова, потому что он ошарашенно смотрел на меня пять или даже десять секунд, потом пожал плечами и продолжал в очевидно рассерженном тоне:
– Я надеюсь, что нам все как следует объяснят. А то меня все это уже начинает смешить.
– Смешить? – выдохнул Эд. – Я бы не стал называть смешными события, произошедшие после нашего приезда.
– Однако это именно так, – упорствовал Стефан. – Я уже сказал это однажды и продолжаю настаивать: все, что случилось здесь, это какая‑то инсценировка, не особенно удачная. Как спектакль во второсортном театре, балаган какой‑то.
– Я очень об этом сожалею, – раздался голос от входной двери. – Я никогда не позволил бы себе испугать вас или рассердить. Однако дела, к сожалению, пошли слегка… не по плану.
Мы все обернулись к двери. Краем глаза я увидел, как испуганно вздрогнула Юдифь, а Стефан пораженно наморщил лоб, не удивлюсь, если за этим он пытался скрыть настоящий ужас. Все остальные просто смотрели на вошедшего.
Все это произошло очень быстро, и я видел все лишь краем глаза, не так подробно, как мне хотелось бы, а мне очень хотелось повнимательнее вглядеться в лицо мужчины, который появился в дверях и приближался к нам медленными, странными, неуверенными шагами.
– Право, я не хотел вас напутать, – повторял пожилой человек. – Мне очень жаль. И добро пожаловать в Грайсфельден.
Он приближался к нам. Его плечи были опущены, и это показывало, что он уже порядочно стар. Он был одет в темно‑серый костюм‑тройку, явно сшитый на заказ, однако видавший лучшие времена, и передвигался слегка шаркающей походкой, которая придавала ему вид совершенно ветхого, жалкого старца, хотя он в действительности таким не являлся. У него было худое, изборожденное морщинами лицо, но очень живые глаза и руки, которые когда‑то были очень сильными, как лапы животного, да и сейчас еще производили впечатление очень сильных, несмотря на то что были совсем исхудавшими, состоявшими только из костей и жил, обтянутых кожей, из‑под которой выступали голубые вены. Слева под мышкой он зажимал старомодную картонную папку, которые раньше использовали в конторах, а из нагрудного кармана его жилетки торчал черный с золотом колпачок авторучки «Монблан». После того как он педантично закрыл дверь за собой, он сделал еще несколько шагов по помещению, прежде чем резко остановился и начал нервозно осматриваться. И хотя я знал, что это вовсе не так, все равно он выглядел удивленным, как будто мы были самым невероятным, что только он ожидал здесь увидеть. Он выглядел почти беспомощно.
– Добрый вечер, – наконец сказал он.
Ему никто не ответил. Старик выглядел слегка разочарованным – он что, ожидал, что мы, как школьники, хором ответим «Добрый вечер!»?
Новичок откашлялся, пару секунд переминаясь с ноги на ногу, а затем начал демонстративно извиняться:
– Я должен извиниться за опоздание, однако…
– Хорошо, хорошо, – прервал его Эд. – Кто вы?
От неожиданности пришелец заморгал. На его лице возникло растерянное выражение.
– Я… ах… да, конечно, извините, – замямлил он. – Как нехорошо с моей стороны. Пожалуйста, извините, но я…
Он остановился. В это мгновение он выглядел таким беспомощным, что я почти пожалел его. Эд неодобрительно поджал губы, однако воздержался, слава богу, от замечаний, а Элен многозначительно подняла левую бровь и ограничилась этим.
– Фон Тун, – сказал чужак. – Господин фон Тун, можно без «фон». Мы же уже не в девятнадцатом веке, правда?
Эд закатил глаза.
– Да, – сказал он, – ну и кто…?
– О, да, конечно, – фон Тун, нервно переминаясь с ноги на ногу, чуть не выронил свою папку. – Я… ну… являюсь, то есть являлся, ассистентом господина Флеминга. Сначала Флеминга‑старшего, а затем и Флеминга‑младшего. Я был, ну, так сказать… – он подыскивал нужные слова.
– Мажордом? – предположил Эд, наморщившись.
Фон Тун выглядел еще более смущенным и беспомощным, но на этот раз он нашелся значительно быстрее.
– Управляющий делами, это будет точнее всего, – ответил он. – Господин Флеминг‑младший поручил мне сопровождать его в этом путешествии. Первоначально он хотел прибыть сам, но это невозможно, к сожалению. Поэтому я постараюсь его заменить. Хотя я должен был понять, что…
– Стало быть, вы именно тот, кто нам, наконец, объяснит, что все это значит, – прервал его Стефан.
– По меньшей мере, я постараюсь, – ответил фон Тун. – Однако я сам… знаете ли, я уже три года на пенсии и помогаю только иногда, когда в канцелярии возникает необходимость, и…
Элен снова закатила глаза, а Юдифь, казалось, с большим трудом сохраняет самообладание. Однако у меня этот фон Тун вызывал лишь сострадание. Мягко говоря, от этого старика не приходилось многого ожидать. Пока он мялся и напряженно (и совершенно напрасно) подыскивал слова, я быстро встал, обошел стол и протянул ему руку.
– Думаю, мы должны сначала познакомиться, – сказал я. – Меня зовут Горресберг. Франк Горресберг.
– Я знаю, – фон Тун ответил на мое рукопожатие с неожиданной силой. – Я проинформирован. В материалах, с которыми меня ознакомил господин Флеминг, находились ваши фотографические снимки и краткие биографии.
Так, так. Фотографические снимки, значит. Я даже не могу вспомнить, где я в последний раз слышал это выражение.
– Мы хотели бы узнать нечто совсем другое, – ворчливо сказал Эд. Я, не обращая на него внимания, подхватил фон Туна свободной левой рукой под локоть, не выпуская его правую руку, и попытался усадить его на один из пустых стульев рядом с Марией. Он не сопротивлялся, но не сел, а положил на стол свою папку и тяжело облокотился обеими руками на спинку пластикового стула. Тонкая спинка стала гнуться под его весом, он выпустил ее и слегка испуганно выпрямился.
– Пожалуйста, господин фон Тун, – сказала Элен. – Мне не хотелось бы быть невежливой, но…
– Я понимаю, – фон Тун нервно закивал, то протягивая руку к своей папке, то снова ее отдергивая. – Хорошо. Я попытаюсь вам объяснить, насколько это возможно, – он снова откашлялся. – Позвольте узнать, о чем вам успел сообщить господин Флеминг?
– Практически ни о чем, – сказала Юдифь.
– Мы знаем только, что мы можем разбогатеть, – добавил Эд.
– Ну, как минимум, двое из вас, – ответил фон Тун. – А может быть, и больше.
– Как это понимать? – мрачно спросил Эд.
Фон Тун казался еще больше потерянным. Его руки мяли спинку садового стула, но, несмотря на это, у меня было чувство, что он втайне благодарен Эду за этот вопрос. Я редко встречал кого‑либо, кто был бы так потерян, как этот господин в этот момент.
– Я вижу, что я должен объясниться, – вздохнул он, садясь на стул и одновременно доставая из своей папки стопку компьютерных распечаток. Другой рукой он достал из внутреннего кармана маленькие очки без оправы, которые он раскрыл ловким взмахом и водрузил на нос. – Канцелярия «Флеминг и сын» обслуживает по меньшей мере четыре поколения семьи Зэнгер, которые в прошлом имели владения здесь, в Грайсфельдене. Кто‑нибудь из господ уже когда‑нибудь слышал фамилию Зэнгер?
Все, кроме Марии, отрицательно покачали головами. Мария слегка кивнула, словно бы выражая мягкое согласие, лишь бы не подать виду, что она не понимает о чем речь.
– Зэнгер? – Юдифь наморщила лоб. – Где‑то я слышала эту фамилию.
– Цербер нам говорил что‑то о нем, – сказал я.
– Институт Зэнгера, – пояснила Мария в своем учительском тоне. – Так назывался интернат, который был расположен в этом здании. – Потом она наморщила лоб: – А кого, собственно, вы называете Цербером?
– Нашего замечательного шофера, – ответил я. – Хозяина той гостиницы.
– Карла, – кивнула Мария. Она попыталась подавить улыбку, но это ей не слишком удалось. – Я еще не слышала этого прозвища, но мне кажется, оно подходит ему.
– Да, это правильно… я имею в виду институт, – фон Тун снова взял инициативу разговора в свои руки. – Кроме всего прочего семья Зэнгеров отремонтировала этот монастырь, и благодаря их щедрым пожертвованиям здесь располагался около трех десятилетий интернат для особо одаренных учеников.
– Как интересно, – сказал Эд. – А мы‑то здесь при чем?
Конечно, подумал я, если речь идет об Эде, то он тут ни при чем. Интернат для особо одаренных и Эд – вещи несовместимые.
Словно прочтя мои мысли, Эд повернул ко мне голову и коротко и враждебно взглянул на меня. Я ответил ему самой дружеской улыбкой, на какую только был способен, и снова повернулся к фон Туну:
– В письмах вашей канцелярии что‑то было написано о каком‑то завещании.
Элен смерила меня почти презрительным взглядом, но мне было все равно. Моя реплика не имела ничего общего с моей жаждой денег (по крайней мере, почти), я просто хорошо знал людей типа фон Туна, чтобы понимать, что мы так будем сидеть здесь до завтрашнего утра и слушать историю семейства Зэнгеров, если никто не вмешается.
– Да, совершенно верно, – сказал фон Тун в слегка разочарованном тоне. Он перебирал пальцами стопку бумаг, однако глядел в совершенно другую сторону. – Как я уже сказал, наша канцелярия представляет интересы семьи Зэнгеров вот уже четыре поколения – или представляла, если быть совсем точным.
– Представляла? – спросил Стефан.
– Последний член семьи Зэнгеров скончался уже более десяти лет назад, – сказала Мария.
На этот раз я был не единственным, кто с удивлением посмотрел на нее. Только фон Тун нисколько не удивился, а, наоборот, был доволен.
– В тысяча девятьсот девяностом году, если быть точным, – сказал он. – Клаус Зэнгер был последним членом семейства Зэнгеров, по крайней мере, последним представителем этого рода по прямой линии.
– Ну и что же мы тогда здесь делаем? – спросил Стефан.
– Клаус Зэнгер оставил огромное состояние, – ответил фон Тун. – В данный момент я не располагаю полной информацией о точном размере капитала. Но речь идет… об очень значительном состоянии.
– Ладно, сойдемся на том, что мы говорим о довольно больших деньгах, – предложил Эд. – Вы ведь не стали бы нас сюда приглашать из‑за цены ужина в Макдоналдсе, правда?
– Нет, – ответил фон Тун. – Конечно же нет.
Он выглядел смущенным. Я был совершенно уверен, что само понятие Макдоналдс он слышал в первый раз.
– А почему вы не можете нам дать сейчас полную информацию? – вклинилась Элен.
– Как я уже сказал, я должен кое‑что пояснить, – ответил фон Тун. – Прямая линия Зэнгеров окончилась со смертью Клауса Зэнгера, но на этом наши полномочия не закончились. Господин Флеминг‑младший был не только адвокат, но и нотариус, и в этом качестве он имел полномочия по исполнению завещания.
– Ну наконец‑то мы приближаемся к сути, – сказал Эд.
Фон Тун бросил на него слегка смущенный взгляд, но не ответил на замечание, а только провел кончиками пальцев по корешкам бумаг, которые лежали перед ним на столе, и продолжал:
– Со смертью Клауса Зэнгера прямая линия семейства Зэнгеров окончилась, но, как я уже говорил, семья Зэнгеров жила здесь, в Грайсфельдене, уже со времен раннего Средневековья.
– …и вы хотите наконец сказать нам, что мы этому Зэнгеру седьмая вода на киселе, – продолжил Эд. Он сделал раздраженный жест. – Что мы все одна большая счастливая семья, да? Я думаю, это мы уже все здесь поняли.
– Да, и, к сожалению, родственников не выбирают, – пробормотал я.
Эд подозрительно уставился на меня, но я улыбнулся ему и заметил, что Юдифь с трудом подавила ухмылку. Я был не единственный, кто бросил на Эда враждебный взгляд. Он не зашел так далеко, чтобы прямо спросить: «Ну и сколько мы получим?» Но этот вопрос уже словно был написан красными неоновыми буквами на его лбу. Не то чтобы мне это было совершенно не интересно, нет. Думаю, этот вопрос так или иначе интересовал каждого из нас. Но постоянное брюзжание Эда было совершенно непродуктивным. Если его никто не остановит, мы будем сидеть здесь до утра и ждать, пока этот фон Тун будет тянуть кота за хвост.
– Ну да, можно сказать и так, – смущенно пробормотал фон Тун. Он откашлялся. – Да, в общем, если все привести к общему знаменателю, вы шестеро являетесь последними потомками семьи Зэнгеров, конечно, не прямыми, а, как вы сами выразились, седьмая вода на киселе. Клаус Зэнгер уже при жизни совершенно недвусмысленно давал понять, что он не хочет оставлять свое наследство государству или каким бы то ни было сомнительным институтам. Поэтому он поручил канцелярии «Флеминг и сын» разыскать последних потомков семьи, что и было сделано, смею вас уверить, с величайшим трудом.
– Клаус Зэнгер умер пятнадцать лет назад, – сказала Мария. – Приблизительно.
Фон Тун вздохнул.
– Я знаю, – грустно сказал он. – Как я уже сказал, это было непросто. Мы должны были провести довольно обширные генеалогические изыскания, послать письма и факсы в государственные конторы и архивы, просмотреть древние церковные метрические книги… – Он вздохнул. – Я лично предпринял десятки путешествий.
– …чтобы наконец‑то разыскать нас, – сказала Элен. – Я уверена, что это грандиозное достижение, но я…
– Вы хотели бы знать, как в точности звучит завещание Клауса Зэнгера, – продолжил фон Тун. – Я это понимаю. Не вдаваясь в детали, могу только сообщить, что в данный момент я просто не имею права этого делать, как вы, наверное, понимаете…
– Если честно, не понимаем, – на этот раз фон Туна перебил я. Я поднял руку, не давая ему договорить, и продолжил свою речь, озираясь вокруг в поисках поддержки: – Я легко могу понять, что вам нужно время, чтобы подготовить все документы, но почему вы не можете нам ничего сказать?
Фон Тун ответил не сразу. Он несколько беспомощно посмотрел на меня, но я заметил так же, как тяжело ему дается решение, которое он пытался принять. Он глубоко вздохнул.
– Да, возможно, вы правы, – сказал он понуро. – Я вас понимаю.
Он грустно смотрел несколько секунд на стопку бумаг перед собой, затем собрал ее и движением отчаявшегося человека засунул обратно в папку.
– Ну ладно, – заново начал он, обстоятельно откашлявшись и оглянувшись вокруг каким‑то новым взглядом. – Я попытаюсь проинформировать вас настолько, насколько это возможно. Только, пожалуйста, потом не ловите меня на слове.
– Да‑да, хорошо, – сказал Эд. – Итак?
– Как я уже сказал, – начал фон Тун, – Клаус Зэнгер был слегка… ну, вы бы, наверное, сказали: эксцентричный человек.
Я обменялся вопросительными взглядами с Юдифью. При всем моем старании я не мог припомнить, чтобы он об этом уже говорил. Очевидно, Юдифь тоже, так как я заметил, как она удивленно пожала плечами.
– К сожалению, мне не было разрешено прочитать полный текст завещания…
– А почему? – заинтересовался Стефан.
– Я же не нотариус, – ответил фон Тун. – К сожалению, в таком случае должны быть соблюдены известные формальные правила.
– Для того чтобы впоследствии не навалила куча родственников и не оспорила все завещание, – уточнила Юдифь. – Я понимаю.
– Примерно так, – ответил фон Тун.
Элен вздохнула:
– Пожалуйста, не поймите меня неправильно, господин фон Тун, но если вы нам так и так не можете сказать ничего конкретного, зачем же вы нас вызвали?
Фон Тун совсем смешался и выглядел еще несчастнее.
– Само собой разумеется, чтение подлинного текста завещания произойдет в нашей канцелярии, – сказал он. – Разумеется, при этом будет присутствовать сам господин Флеминг. Но перед этим должны быть проведены известные… приготовления, и это было желание Клауса Зэнгера, чтобы вы все встретились в первый раз именно здесь, в его старом родовом гнезде.
– Приготовления? – голос Стефана прозвучал очень мрачно.
– Как я уже сказал, мне не позволено в данный момент говорить слишком много, – грустно ответил фон Тун. – Тем не менее я могу вам сказать вот что: вы шестеро являетесь последними потомками семьи Зэнгеров, которых мы разыскали, и Клаус Зэнгер в своей последней воле распорядился, что его состояние – при соблюдении некоторых условий – должно быть поделено между его последними потомками, стало быть, между вами.
У Эда загорелись глаза. Он начал беспокойно ерзать туда‑сюда на своем стуле и кашлять, а Элен тоже очень напряглась. Хотя, наверняка, и я в этот момент не выглядел особенно хладнокровным.
– Не говоря лишнего, – продолжал фон Тун, – если разделить состояние на равные доли, то сумма состояния, которое мог бы наследовать каждый из вас, будет равняться семизначному числу, и это только деньги в банке и акции Клауса Зэнгера. При этом не учитывается стоимость имеющейся – причем, заметьте, значительной – недвижимости.
Вопреки моему ожиданию, не раздалось никакого удивленного шепота. Все было совершено иначе. Все – и даже Мария – уставились на фон Туна с более или менее бессмысленным выражением лица. Семизначное число? Я не особенно силен в математике, но это должен знать даже Эд. Каждый из нас мог бы унаследовать более одного миллиона? А что значит «более»? Это может быть и полтора миллиона, а может быть и пять или девять. Меня начало слегка подташнивать. Флеминг в разговоре по телефону дал, конечно, какой‑то намек на наследство, но чтобы такое…
Наконец Элен прервала мертвое молчание:
– А нельзя ли поточнее узнать, что означает «мог бы наследовать»?
– Клаус Зэнгер обозначил в завещании несколько условий наследования, – ответил фон Тун. – Могу вас успокоить, в большинстве из них идет речь лишь о некоторых формальностях, о которых вам не стоит ломать голову.
– Например? – спросила Юдифь.
– Например, вы должны быть согласны не менять внешнего вида некоторой недвижимости.
– Например, этих руин, – предположил Эд.
– Ну да, например, – согласился фон Тун. – Клаус Зэнгер, очевидно, хотел предусмотреть, чтобы его наследство…
Он подыскивал слова.
– Не было разбазарено? – предположил я. Я не хотел, но ничего не смог с этим поделать, потому что в этот момент я посмотрел в сторону Эда. Лицо Эда стало еще мрачнее, а Элен не смогла подавить усмешку.
– Кроме всего прочего имеются определенные институты и учреждения, которые вы должны будете и дальше поддерживать, – он поднял плечи. – Но, насколько я могу судить после ознакомления с пакетом документов, даже в этом случае причитающаяся наследникам часть огромна. Значительно больше, чем скромное состояние, если выражаться осторожно.
– Так в чем же загвоздка? – быстро спросил Эд.
Фон Тун мялся, не решаясь что‑то сказать. Он избегал смотреть прямо на кого‑нибудь из нас, когда начал отвечать:
– Как уже было сказано, Клаус Зэнгер был слегка эксцентричным человеком. Он распорядился, что лишь двое из вас смогут унаследовать все состояние. Но и это можно будет сделать определенным образом только после исполнения определенных… мм… условий.
– Ну и каковы же, наконец, эти условия? – спросила Элен.
Фон Тун снова закашлялся, словно слова застряли у него в горле. Наконец он проговорил:
– Клаус Зэнгер распорядился, что все его состояние должно и дальше оставаться во владении семьи, – ответил он. – А чтобы достичь этого, двое из присутствующих здесь должны вступить в брак и изменить свои фамилии на фамилию Зэнгер.
На этот раз молчание, повисшее в помещении, длилось намного дольше.
– Это… надеюсь, это шутка, – пролепетала наконец Мария.
– Боюсь, что нет, – ответил фон Тун. – Главнейшей и самой известной целью Клауса Зэнгера было то, чтобы его род никогда не исчез с лица земли. Так что те условия, которые он поместил в своем последнем волеизъявлении, совершенно очевидны, боюсь, что так.
– Помедленнее, пожалуйста, я записываю, – язвительно сказал Эд. – Вы хотите сказать, что если двое из нас поженятся и возьмут фамилию Зэнгер, они получат деньги?
– Нет, ну это, наверное, все‑таки шутка! – возмущенно сказала Мария. – Не думаете же вы всерьез, что…
– …кто‑то захочет на тебе добровольно жениться, дорогуша? – грубо прервал ее Эд, ухмыляясь. Он покачал головой. – Не беспокойся.
– Будьте добры! – сказала Элен. – Этого просто не может быть.
– Мне кажется, – в негодовании сказала Мария, – что это просто абсурд.
– А теперь успокойся, – проворчал Эд. – Не вижу проблемы. Двое из нас поженятся, поменяют свои фамилии и разбогатеют. А как только мы получим наследство, мы снова разведемся. – Он ухмыльнулся так широко, прямо до ушей. – Зэнгер – неплохая фамилия, мне кажется. За пару миллионов я бы стал хоть Хансруди Книхебейном, если бы понадобилось.
– Боюсь, что так просто это не сделаешь, – сказал фон Тун. – Все состояние Зэнгеров в данный момент находится в доверительном управлении и в течение ближайших пяти лет ничего не изменится. Думаю, что это невозможно – заключить фиктивный брак и затем снова развестись. Боюсь, что Клаус Зэнгер предусмотрел такую возможность.
– Да, это было бы слишком хорошо, – проворчал Эд. – И кто из нас станет этой счастливой парочкой? А что вы будете делать, если образуется две пары? Или даже три?
Фон Тун поднял плечи.
– Как уже было сказано, наследство в данный момент находится в доверительном управлении и блокировано таким образом. Пара, которая поженится первой, изменит фамилию и исполнит следующее условие, вступит во владение всем наследством.
– Еще одно условие? – с мрачным видом спросил Стефан.
– Дайте угадаю, – сказала Элен. – Деньги будут выплачены после рождения первого ребенка.
– Три года спустя после рождения умственно и физически здорового ребенка, если быть точным, – сказал фон Тун. Он выглядел очень несчастным, и это никак нельзя было поставить ему в вину.
– Но вы же это не всерьез сейчас, – сказала Юдифь.
– Боюсь, что это совершенно серьезно, – сказал фон Тун. – Как я уже говорил, Клаус Зэнгер позаботился о том, чтобы никакие обстоятельства не могли воспрепятствовать продолжению рода Зэнгеров.
– По‑видимому, он также хотел, чтобы новая семья Зэнгеров состояла только из слабоумных, похотливых выродков, – сказала Мария. – Ни один нормальный человек не согласится на такое чудовищное предложение.
– Почему, а я готов, – сказал Эд.
– Ну вот, видите, – сухо прокомментировала Мария.
– Господа, прошу вас! – Фон Тун примирительно поднял руки и тут же запнулся, замолчал, погрузился в себя, как будто осознал, что на него может вот‑вот обрушиться наша общая враждебность. Через пару секунд очень тихо и скорее обращаясь к своей потертой папке, нежели к нам, он продолжал: – Я опасался, что вы будете реагировать именно так или примерно так. Однако, пожалуйста, поймите, что это предложение исходит не от меня и даже не от канцелярии Флеминга.
– А от Клауса Зэнгера, это мы уже поняли, – сказал Стефан. Он был единственный из нас, кто пытался загладить неловкость. Казалось, было видно, как в его мозгу пришли в движение маленькие рычажки и шестеренки, которые вращались все быстрее и быстрее. – Но и вы должны понять наше… замешательство. Мы сейчас обсуждаем все‑таки очень серьезное дело.
– Прежде всего, речь идет об очень‑очень больших деньгах, – сказал Эд. Он вызывающе указал растопыренными пальцами правой руки на фон Туна. – Это все или у вас есть еще нечто поразительное в загашнике?
– В общем и целом это единственные условия, которые заключены в завещании, – грустно произнес фон Тун.
– Этого вполне достаточно, – сказал Стефан. Он казался разочарованным, но в то же время немного рассерженным. – Ну что за слабоумие! Вот что я думаю: а что, если эта так называемая женитьба действительно состоится, а эти счастливчики останутся бездетными?
– Я считаю это невероятным, – ответил фон Тун. – Но я прошу вас всех не спешить с решением. Мне понятно, что вы должны чувствовать в этот момент. Поверьте мне, я бы и сам был далек от спокойствия, особенно если принять во внимания обстоятельства, которые собрали нас здесь. Вы позволите мне внести предложение?
– Ну, это уж слишком, – сердито сказал Эд. – Так можно просто раздать бейсбольные биты и сыграть, кто выиграет, тот и получит все.
– Ну я бы, например, с большим удовольствием поиграла в произнесение слов по буквам. Не волнуйся, мы дадим тебе хороший шанс. Слова больше трех букв не будем загадывать, – улыбнулась Юдифь.
На сей раз в глазах Эда блеснуло нечто, гораздо хуже гнева. Он ответил не сразу, напрягся так, как будто он вот‑вот подпрыгнет и вцепится в Юдифь, а я в какой‑то момент поймал себя на мысли, что мне делать, если все же Эд действительно на это решится. Я был почти уверен, что не уступлю в силе этому доморощенному Рэмбо, но у меня не было особого желания выяснять это. По крайней мере, сейчас.
Похоже, у Эда тоже не было желания выяснять, кто из нас сильнее, так как он лишь угрожающе нахохлился и снова опустился на свой стул. Но отсрочка это или отмена?
– Если я могу сделать предложение, – сказал фон Тун, – уже очень поздно, и мы довольно бурно провели время.
– В самом деле? – спросил Эд.
– Мне кажется, нам следует всем немного успокоиться. – Фон Тун демонстративно посмотрел на часы. Излишне упоминать, что это были старомодные карманные часы на цепочке, которые он вынул из жилетного кармана. Он откинул крышку, бросил взгляд на циферблат, а затем задумчиво, внимательно и даже с некоторым упреком осмотрелся по сторонам. Он вел себя как учитель, который смотрит на заядлых школьных хулиганов и раздумывает о том, как бы сообщить им неприятное известие, что вместо запланированного классного выезда в Диснейлэнд им предстоит паломническая поездка по святым местам. Он шумно вздохнул, прежде чем продолжил: – Карл подготовил наверху комнаты для всех вас. Может быть, там нет того комфорта, к которому вы привыкли, однако они вполне чистые, сухие и даже до некоторой степени теплые. И я думаю, на одну ночь это сойдет. Почему бы нам всем завтра рано утром не встретиться здесь, уже отдохнувшими и на свежую голову?
– Здесь? – выдохнул Эд.
– А что вы имеете против этого? – не то чтобы я находил эту обстановку особенно приятной или сколько‑нибудь романтичной, однако мне предложение фон Туна показалось в высшей степени благоразумным. – Ты что, боишься привидений?
– А в гостинице нет мест? – спросил Эд, не отвечая на мою шутку. Боже мой, эта бестактная и совершенно излишняя провокация вовсе меня не тронула.
– Есть, – сказала Мария. – Однако, поверьте мне, вы не захотите ночевать там.
– А мне нравится эта идея, – сказала Элен. – Я действительно очень устала, и, думаю, мы должны все поспать после того, что нам довелось услышать, прежде чем мы на что‑нибудь решимся, иначе мы можем допустить ошибку.
– Если ты выйдешь за меня, дорогая, ты не ошибешься, – ухмыльнулся Эд.
– Нет, – любезно ответила Элен, – однако я совершенно убеждена, что ты быстро раскаешься, – она встала. – Надеюсь, хотя бы души в этих руинах функционируют?
– К сожалению, душа нет в каждой комнате, – покачал головой фон Тун. – Интернат был перестроен в пятидесятых годах. Поэтому тут есть общие санузлы на каждом этаже. Но они функционируют, насколько я знаю. Карл вам все покажет. Он здесь время от времени следит за порядком.
– Перевожу на понятный язык: общий клозет на этаже, – сказал Эд. Он сдвинул свою дурацкую ковбойскую шляпу на затылок. – Веселенькое дело!
– Спокойно, дорогой, – Элен сложила губки бантиком. – Если ты станешь избранным, ты сможешь себе позволить отдельный туалет с позолоченным унитазом. – Она резко повернулась к фон Туну: – Наш багаж отнесут наверх?
– Это уже сделано, – ответил фон Тун. Его голос явно повеселел. – Карл покажет вам ваши комнаты. Я предлагаю нам снова встретиться здесь завтра утром в десять часов.
– Вот это супер, – сказала Элен. – Я давно мечтала провести ночь в настоящих руинах.
– Ну да, – ухмыльнулся Эд. – А еще интереснее, если у тебя есть тридцать процентов шансов, что скоро эти руины будут принадлежать тебе?
Элен предусмотрительно воздержалась от ответа и встала. Все, за исключением Марии, которая выглядела еще несчастнее, чем все время до этого, поднялись. Поднялся и фон Тун. Мне показалось, он ждет, что еще кто‑нибудь что‑нибудь скажет, но затем он просто пожал плечами и, безвольно опустив руки, направился к двери. Никто особенно не удивился, когда, едва он открыл ее перед нами, возник Карл – Цербер. Он слегка вздрогнул при нашем появлении. Похоже, он подслушивал. Во всяком случае, я бы на его месте именно так и поступил.
Дорога наверх была какой‑то… странной. Скорее всего, для описания этой дороги подходило слово «жуткий», но что‑то внутри меня сопротивлялось такому варианту. Снаружи в зале все еще не горел свет, но Карл сменил свой карманный фонарик на переносной прожектор, который бросал яркий пучок света в густую темноту холла. Создавалось такое жуткое впечатление, что, пожалуй, в темноте было бы даже спокойнее. Яркий луч прожектора безжалостно выхватывал из темноты все признаки разложения, которые потихоньку овладевали когда‑то, вероятно, весьма впечатляющим зданием, и создавал еще больший контраст с царящей кругом темнотой. Мы продвигались в пятне яркого света, который перемещался перед нами с той же быстротой, с которой шли мы сами, но чернота, в которую он упирался, была абсолютной, идеальной для появления всяких монстров и ужасов, которые обычно надежно спрятаны в самых глубинах нашего подсознания. Когда я вплотную к Карлу поднимался по ведущей наверх лестнице, мое сердце стучало так яростно, что мне казалось, будто все остальные слышат его стук.
Очень может быть, что так и было. Хотя, скорее всего, никто бы не обратил на это никакого внимания, потому что каждый был занят тем, чтобы не выказать свои собственные страхи и видения. Даже Эд притих и воздержался от комментариев.
Когда мы одолели лестницу, стало чуть полегче. Несколько мгновений прожектор Карла шарил туда‑сюда без цели: скользнул по выступающим мраморным ступеням и каменным перилам, которые выглядели так, будто на них никак нельзя было опираться всем своим весом, скользнул по оштукатуренному перекрытию и на какой‑то миг выхватил из темноты картину. Я даже не успел заметить, что было на ней изображено, возможно, это был портрет, так как у меня возникло шаткое, но идущее откуда‑то из глубины неприятное ощущение где‑то виденного. Луч прожектора скользнул дальше раньше, чем я мог различить какие‑то подробности, но от этого не стало лучше. Напротив. Это было как в старом фильме ужасов, который я смотрел когда‑то в юности: монстры кажутся тем ужаснее, чем меньше ты на них смотришь.
– Нам надо подняться еще на один этаж, – сказал фон Тун, когда мы достигли конца широкой наружной лестницы и очутились в высоком, отделанном деревом коридоре, на стенах которого висело множество картин в старинных рамах. – Я сожалею, что я причиняю вам такие неудобства, но наверху есть, по крайней мере, освещение.
Он слегка кашлянул, и я понял его. Даже я чувствовал, сколько усилий придется потратить, чтобы одолеть минимум пятьдесят выступающих каменных ступеней, ведущих наверх. К тому же они должны бы быть чуть пониже, чтобы их можно было преодолеть без особых усилий. Для мужчины в возрасте фон Туна это должно быть настоящей пыткой. Я спрашивал себя, зачем он вообще взял на себя это мучение. Однако ответ нашелся тут же, практически в это же мгновение: его комната тоже находится там, вот и все.
– Вы что, не можете потратиться на электроэнергию для нижних этажей? – язвительно спросил Эд.
– Чтобы сэкономить время, я включил только запасной генератор, – ответил Карл. – А его мощности не хватает для того, чтобы обеспечить все здание. Я займусь этим завтра с утра.
– Ну хорошо, будем надеяться, – сказал Эд. – В конце концов, я не хотел бы начинать свою новую жизнь миллионера в инвалидном кресле, если я сломаю себе шею в этой развалюхе.
– Ну ладно, хватит болтать, – не могу даже сказать, кому принадлежала эта фраза, но она имела свое действие. Эд мгновенно заткнулся, и я заметил на лицах всех остальных такую же довольную ухмылку, как, наверное, и у меня. Во всяком случае, весь остаток пути до верхнего этажа Эд промолчал, и мы отдыхали от его глупых замечаний.
Как нам и обещал Карл, на верхнем этаже был зажжен свет, если только это можно так назвать.
Не нужно обладать особенно большим воображением, чтобы представить, как когда‑то выглядели эти помещения. Коридоры были несколько ниже, чем внизу, деревянная отделка стен была несколько менее изысканной, ковры на полу не такие ценные, а под потолком висели шести‑ или восьмирожковые хрустальные люстры, которые придавали бы всему помещению некоторый налет шика, если бы не тот факт, что кто‑то вывинтил из каждой второй люстры половину лампочек, а из остальных все, кроме одной (должно быть, это был Карл, который поступил так ради экономии). В результате весь наш путь превратился в таинственное и мучительное шествие (как сквозь строй) через участки то более, то менее интенсивной темноты. Переносной прожектор Карла, луч которого все еще, как пьяный, шатался в разные стороны, оставался практически единственным достаточным источником света, который то и дело выхватывал из темноты то фрагменты картины, то проем двери, то ассиметричные полоски полинявшей драпировки стен или латунный выключатель. Обычный путь на два лестничных пролета вверх и потом по коридору с низким потолком до наших комнат превратился вследствие такого странного освещения в нечто, к чему сложно подобрать название, но в этом явно было нечто жуткое. И мне не нужно было ни спрашивать, ни вглядываться в лица остальных, чтобы понять, что я был не единственным, кто с облегчением вздохнул в глубине души, когда Цербер наконец остановился. Лампа в его руке продолжала раскачиваться туда‑сюда, а ее луч пронзал темноту, словно копье рыбака, который ловит рыбу в толще воды.
– Ну, вот мы и пришли, – сказал он и посветил на наш багаж, который стоял в вестибюле. – Все комнаты одинаковые. Выбирайте любые, мне все равно, кто где будет спать. И с кем, – добавил он после короткой паузы (и слегка изменившимся тоном, который не понравился ни мне, ни остальным). Во всяком случае, мне последняя фраза показалось абсолютно лишней.
Эд поднял плечи, съязвил что‑то еще более неуместное и решительно открыл дверь, которую безуспешно пытался нащупать прожектор Карла. По всей видимости, он не хотел дискутировать по поводу того, кто займет первую комнату и тем самым будет ближе всех к лестнице, обеспечив себе самый короткий путь к остальному миру.
– Нет проблем, – сказал он, – мы все равно… о, черт!
Раздался грохот, ворчание словно от боли, и через секунду в освещенном прожектором круге появился Эд с перекошенным от гнева лицом. Удивительно, но теперь рука Карла перестала дрожать и луч уже не скакал туда‑сюда.
– Что за черт, – выругался он. – Это что, плохая шутка, или что? Это же…
– …туалет, – прервал его Карл. – Я только что хотел вам сказать.
Луч прожектора слегка скользнул налево и абсолютно точно вернулся на лицо Эда.
– Комнаты рядом, все по этой стороне коридора. И вот еще что: в туалете нет света. У меня пока руки не дошли поменять там лампочки. Так что прошу прошения.
– А что нам делать сегодня вечером? – проворчал Эд. – Терпеть или надеяться, что мы случайно найдем подходящую дверь?
Я слышал, как Элен шумно вдохнула воздух сквозь стиснутые зубы. Очевидно, я был не единственным, кому не нравилось остроумие Эда. Но Карл опередил меня.
– Я оставлю вам лампу. Она будет стоять здесь, – сказал он. – При экономном расходовании батареи хватит на всю ночь. – В этот момент луч мигнул, пропал на одну секунду и снова зажегся, но уже темно‑желтым светом. – Видите?
– Я вижу, что я ничего не вижу, – Эд явно набивался на ссору. При других обстоятельствах я бы, без сомнения, воспользовался ситуацией, чтобы понаблюдать за этим спором и выяснить, кто из них первый сдаст. Но теперь, как только мы переступили порог этого таинственного замка, все было ненормально, тем более обстоятельства.
– Ладно, все в порядке, – быстро сказал я. – Речь идет только об одной ночи, – я жестом показал налево. – Думаю, ты хотел бы занять первую комнату, Эдуард? На тот случай, если тебя снова побеспокоит твой слабый мочевой пузырь?
Эд просверлил меня взглядом, однако, слава богу, воздержался от ответа, да я и не дал ему возможности затеять еще одну ссору, потому что быстро повернулся и прошел мимо него и всех остальных, считая одинаковые двери по правую сторону коридора. Судя по расстоянию между дверьми, комнаты за ними были не особенно большими, чуть больше гардероба. Наконец Эд что‑то проговорил, но я пропустил это мимо ушей, остановился возле двери комнаты номер шесть, нажал на дверную ручку и приготовился внутренне к новой неприятной неожиданности, автоматически нащупывая свободной рукой выключатель внутри. Я нащупал его через несколько секунд, так как он был гораздо глубже, чем я привык, а еще несколько секунд мне понадобилось, чтобы включить свет, так как и этот выключатель был не выключатель, а модель времен Первой мировой, тяжелое в ходу устройство из бакелита, включить которое можно, только повернув его вправо или влево с довольно большим усилием, после чего он громко щелкает и включается.
В слабом свете электрической лампочки, которая зажглась у потолка, я увидел нечто неожиданное, но не могу сказать, что это было неприятно. Комната была действительно не шире шестистворчатого гардеробного шкафа, однако такая длинная, что в ней вполне мог бы припарковаться небольшой реактивный лайнер. В этой комнате‑пенале умещались: шкаф, кровать, письменный стол вместе со стулом и книжный стеллаж – все это располагалось вдоль одной стены совсем близко друг к другу, и в результате это «построение» выглядело довольно странно. Кроме того, в передних двух третях помещения был довольно высокий потолок, метра три или даже больше, а оставшийся потолок был скошен книзу и обшит деревянными панелями. В середине этого скоса находилось узкое, зарешеченное окно, которое, вероятно, даже в совершенно безоблачный полдень не могло пропустить достаточно солнечного света. Вид этой комнаты был настолько нереальным, что я на какой‑то миг задумался всерьез о том, чтобы выйти и подыскать себе другую комнату, пока не поздно. Но все же я решительным движением закрыл дверь за собой и прошел в комнату. Наверное, было уже поздно, а кроме того, почти наверняка можно было предполагать, что все остальные комнаты выглядели не лучше. Что там только что сказал Карл? Что здесь была школа, а не отель класса люкс. Как, однако, он был прав…
Тем не менее постель была застелена свежим бельем, а воздух не был таким затхлым, как можно было ожидать, имея в виду древность этого здания и его убранства. Несколько мгновений я мрачно осматривал свое ложе на эту ночь. Пожалуй, будет не слишком приятно провести ночь в постели, которая, возможно, использовалась в последний раз двадцать лет назад, да еще, скорее всего, в ней спал подросток пубертатного возраста, который конечно же не держал всю ночь свои ручки смирно на одеяле, и тут же мне стало смешно от этой мысли. Спал я и в гораздо худших местах. Кроме того, может быть, мне повезет, и не за горами то время, когда я смогу себе вообще купить целый отель класса люкс. Вместе с кроватями, которые уж точно не будут до этого никем использованы.
Несмотря на то что я внезапно ощутил страшную усталость, я не лег сразу, а обошел комнату с короткой инспекцией. Гардеробный шкаф, так же как и кровать, и письменный стол со стеллажами, был из резного дерева, на котором время оставило свои довольно заметные следы, и тем не менее эта мебель привлекла бы внимание торговца антиквариатом. Шкаф был пуст, пуст был и письменный стол, и в выдвижных его ящиках, которые я открывал один за другим, ничего не было. Только книжный стеллаж был наполовину заполнен. Беглый взгляд на выцветшие корешки стоявших на нем книг показал мне, что это были в основном учебники. Большинство из них были мне незнакомы, кроме того, значительная часть из них называлась по‑английски, что я заметил не сразу, а только при подробном осмотре. Годы, проведенные в США, не прошли напрасно, и теперь я скорее буду испытывать трудности при чтении книг на родном языке. Я достал одну из книг и пролистнул, почти не читая. И в тот же миг мне в нос ударил хорошо знакомый запах старой бумаги, а вместе с ним в мозгу пронеслись мимолетные картины и звуки: орда учеников в сине‑черных куртках и таких же бриджах, которые, едва заслышав звук школьного звонка, выскакивают из‑за парт и несутся из классов в коридор (само собой, с удовольствием расталкивая друг друга), скрипучий звук мела по исцарапанной школьной доске, крики учеников, доносящиеся из окна со школьного двора, эхо шагов, раздающееся в лестничных пролетах, приглушенные голоса из соседнего класса, которые слышны через тонкую деревянную перегородку…
Я так внезапно и резко захлопнул книгу, которую держал в руках, что мне хватило лишь одного звука, чтобы испугаться.
Во всяком случае, я сам себе так сказал, что это из‑за громкого звука…
Мое сердце бешено застучало. Внезапно я почувствовал, как холодно в комнате и каким все‑таки затхлым был здесь воздух. Ну не затхлым, а каким‑то тухлым. Как будто в комнате что‑то испортилось, это что‑то давно вынесли, но остался легкий оттенок запаха, который въелся в стены и мебель и который нельзя было не заметить. Моя рука, в которой я все еще держал книгу, задрожала, мне было холодно, но, несмотря на это, я почувствовал, что моя спина между лопатками так сильно вспотела, что рубашка прилипла к телу. Что, черт возьми, со мной случилось?
Гораздо поспешнее, чем мне бы хотелось, я засунул книгу на место, повернулся и нервно провел тыльной стороной ладони по лицу. Тухлый запах усилился. Возможно, секрет был всего лишь в этой пятидесяти‑ или столетней книге и всякие заколдованные духами старые замки с привидениями здесь ни при чем? Это всего лишь очень старая бумага, которая действительно начала разлагаться. Я не раз слышал что‑то о каких‑то плесневых грибках, споры которых не только высокотоксичны, но и способны вызывать галлюцинации.
Это все дешевая уловка, чтобы успокоить себя, к тому же такая, которая совершенно не помогла. Мое знакомство с наркотиками, скорее всего, типично для любого человека моего поколения: один‑два косячка в школе, несколько осторожных экспериментов с наркотиками и единственная ломка (по‑настоящему сильная), потом победа здравого смысла (и конечно же страха) – и я бросил это дело. Сегодня, в начале двадцать первого века, где бы ты ни рос, в Европе или Америке, невозможно ничего не знать об этом деле, и я просто знал, что нет еще таких наркотиков, которые бы действовали так быстро и таким образом. Да еще таких, чтобы так же быстро прекращали свое действие. То, что только что произошло со мной, не имело ничего общего ни с какими спорами и грибами, будь то споры мумий фараона или еще что‑то, оказавшееся в этой книге. Все дело было во мне.
– Да, конечно, все дело во мне, – пробормотал я. – А чего ты еще ждал после такого сумасшедшего дня?
– А что, собственно, случилось?
Тут уж у меня не хватило сил, чтобы не задохнуться от страха. Мое сердце уже не частило, оно просто колотилось у меня в горле и, казалось, пыталось выскочить из груди.
В дверном проеме стояла Юдифь. В первый момент она показалась мне не менее испуганной, чем я, потом слегка смутилась, и на ее лице появилось виноватое выражение.
– Извини, – сказала она. – Я не хотела тебя испугать.
– Я и не испугался, – солгал я. Потом пожал плечами и добавил: – Во всяком случае, не слишком.
Про себя я вздохнул с облегчением, если честно, у меня гора с плеч свалилась. Я не мог бы сказать в тот момент, чего именно я ожидал, но я явно чувствовал это ожидание. Ни Юдифь, ни кого‑то из нашей компании, ни вообще что‑то конкретное. Но в тот короткий момент, который мне понадобился, чтобы услышать голос и отреагировать на него, я просто знал, что сзади ко мне приближается что‑то жуткое, ужасное, что‑то, о чем я не имел никакого понятия, но это как‑то было связано с тухлым запахом и тревожными галлюцинациями, и один только вид этого «нечто» мог просто уничтожить меня.
– Ты меня вовсе не испугала, – сказал я еще раз, словно простое повторение этой мысли могло придать моим словам больше веса. Мне самому хотелось услышать, как убедительно звучат мои слова. Как часто ложь становится правдой, если ее часто повторять.
– Ну что ж, это хорошо, – ответила Юдифь. Она выглядела еще более смущенной, потерянной, как будто не знала, с чего начать, примерно как человек, который зашел в комнату без стука и застал двух братьев, которые затеяли неприличную возню. Она попыталась улыбнуться, но ее улыбка имела то же значение, что и мое утверждение насчет лжи: ничто так не подчеркивает правду, как ее отрицание.
– Входи, не беспокойся, – сказал я. – Ты мне совсем не мешаешь. Я все равно пока не в состоянии спать.
– Ничего удивительного, в этом замке с привидениями это вполне естественно.
На моих глазах Юдифь собралась с духом, и через секунду передо мной стояла уже прежняя Юдифь со всеми своими «но» и «если». Но на них мне было наплевать. В этот момент, если быть уж совершенно откровенным, я бы, пожалуй, больше обрадовался, увидев Эда. Хотя, конечно, если бы наш контакт не затянулся.
Юдифь повернулась, чтобы закрыть за собой дверь (мне почему‑то ужасно захотелось, чтобы она этого не делала, но не знаю, почему), снова обернулась ко мне и крикнула:
– Лови!
Она что‑то кинула прямо ко мне, я инстинктивно поднял руки, чтобы поймать это.
Конечно, я промахнулся. Снаряд, который метнула в меня Юдифь, оказался совершенно безопасной банкой колы, однако он больно ударил меня по кончикам пальцев и упал на пол. Я поспешил нагнуться за банкой и краем глаза заметил, как в это время Юдифь прошмыгнула к постели и устроилась на ней, скрестив ноги. Не могу точно сказать, рассмешила ли ее моя неловкость, но думаю, что да.
Гораздо обстоятельнее, чем это требовалось, я поднимал банку колы и в то же время старался убедить себя в том, что она не слишком сильно взболталась и мне удастся открыть ее, не обдав себя фонтаном липкой, сладкой коричневой жидкости. Это время я использовал, чтобы привести в порядок свое выражение лица. Где‑то внутри меня притаилась твердая убежденность в том, что, когда в комнату вошла Юдифь, нечистый дух, сам сатана пролез ко мне в комнату под дверью, и как бы я ни пытался препятствовать этому ощущению, этот абсолютно безумный страх был все еще здесь. Но я должен был сделать все, чтобы Юдифь этого ни в коем случае не заметила. Даже если бы она задала прямой вопрос об этом, я не стал бы на него отвечать.
– Спасибо, – беспомощно сказал я.
– Я стащила ее, – усмехнувшись, ответила Юдифь. – Еще когда мы были внизу, на кухне. Для нас.
Она победно взмахнула второй банкой колы, уверенным движением сорвала ключ и подняла банку мне навстречу, как будто хотела со мной чокнуться. Но пить она не стала, возможно, потому, что я не открыл мою банку, а все еще беспомощно и нерешительно смотрел на нее.
– А я действительно тебе не мешаю? – переспросила Юдифь.
– С чего ты это взяла?
Она пожала плечами.
– Ну, ты как‑то странно выглядишь…
Неужели мое состояние так заметно? Я постарался как можно легкомысленнее пожать плечами, но это не помогло мне переубедить себя самого, а уж другого – и подавно.
– Ты же сама только что сказала, что здесь настоящий замок с привидениями.
– Вот это точно, – с нарочитым оживлением Юдифь осмотрела комнату. – И в этих жутких комнатах элита нашей страны получала свое образование? Ничего удивительного, что большинство из них с такими явными заскоками, – она сильно дрожала. – Ни за какие коврижки я не согласилась бы жить в такой комнате. Тем более в одиночестве.
– Если я не упустил ничего важного, ты как раз и очутилась в одной из таких комнат, – ответил я.
– Я сказала: ни за какие коврижки, но я не говорила, что я откажусь от десяти миллионов, – уточнила Юдифь. Она взглянула мне прямо в глаза и произнесла: – И, кроме того, я не одна.
Лучше бы я пропустил мимо ушей последнюю фразу.
– И все‑таки это факт: как‑то здесь жутко, – продолжала она. – И, знаешь, что самое неприятное? У меня такое чувство, что я уже когда‑то была здесь.
Я опешил. Что она только что сказала? Юдифь несколько мгновений смотрела на меня, нахмурив лоб, потом тихо произнесла:
– Похоже, что и у тебя тоже.
– Нет, – поспешно ответил я, пожал плечами и продолжал, стараясь говорить менее испуганным тоном: – Хотя, конечно, да. Ну… не совсем. Мне кажется, я совершенно точно знаю, что я никогда не бывал здесь, но все‑таки…
– …все здесь кажется знакомым, – продолжила Юдифь. Ее голос звучал победно. – А знаешь, почему так получается?
– Нет.
– Нечто подобное случается нередко, – ответила Юдифь. – Несколько недель назад я читала интересную статью об этом в одном журнале. Здесь все выглядит именно так, как, по нашим представлениям, и должно выглядеть. То есть именно так мы представляем себе интернат. Мы знаем об этом из тысячи фильмов и книг, и иногда наши воспоминания оживают, чтобы сыграть с нами злую шутку. Мы как бы вспоминаем о таких пещах, которые в действительности никогда не происходили с нами, и мы готовы поклясться, что это именно так.
На всякий случай я воздержался от вопроса, в каком именно журнале Юдифь прочитала эту заметку. Во всяком случае, я примерно понял, что она имеет в виду, и, думаю, что это было похоже на правду, даже несмотря на то, что именно эта комната вовсе не была похожа на мое представление о том, как должна выглядеть типичная комната в типичном интернате. Однако это было хорошее объяснение, во всяком случае, ничуть не хуже того, которое я сам мог бы придумать.
Юдифь довольно долго выжидательно смотрела на меня. Так как я не стал распространяться по поводу ее интереснейшей теории и не доставил ей удовольствия вовлечь меня в дальнейшую беседу, чего я ни в коем случае не хотел, она пожала плечами, слегка наигранно вздохнула, опустилась на кровать, облокотившись затылком и спиной о стену, и запустила руку под свой пуловер. Она пошарила там несколько секунд, и когда снова вынула руку, в ней блеснула бутылка водки. Такая узкая, как фляжка, такие обычно используют, чтобы незаметно положить их в карман куртки или спрятать под любой другой одеждой.
– Не хочешь глоток?
Мне совсем не хотелось пить и вообще не хотелось больше быть в компании. Но еще меньше хотелось мне оставаться одному.
– Почему бы и нет? – Я сдался, рывком открыл банку колы, из которой с шипением вырвался фонтанчик коричневого напитка и пены, намочил мои пальцы и вытек прямо на ботинок. По насмешливой улыбке Юдифи я понял, что она ничего другого и не ожидала. Я подумал, не специально ли она так бросила мне эту банку, чтобы у меня не было шанса ее поймать и она выпала из моих рук. Мне не хотелось дожидаться ее реакции, я быстро вытер липкую от напитка руку и протянул ей банку. Отпивать было нечего, так как добрая половина содержимого банки была на моих ботинках.
– У нас есть что праздновать? – осторожно спросил я.
– А разве нет? – с этими словами Юдифь вылила в мою банку с колой добрую треть содержимого своей бутылки, сделала большой глоток из своей банки и продолжила: – Мне кажется, сейчас мы на несколько шагов ближе к миллионам, чем хотя бы час назад, не говоря уже о вчерашнем дне? Или я не права?
– Ты так думаешь? – Я осторожно отпил из банки и решил больше не пить, а ограничиться этим первым и последним глотком. Я ничего не имею против одной или даже двух бутылок пива, но крепкие напитки – не мое амплуа, особенно сегодня. Тем более в таком странном месте и тогда, когда мои головные боли наконец снизились до приемлемого уровня.
– А ты нет? – Юдифь сделала еще один большой глоток смеси водки с кока‑колой, который теперь находился в ее банке, наклонила голову и выжидательно посмотрела на меня. Она глуповато хихикала. – Ты не думаешь, что ни у кого из нашей компании нет шанса составить такую идеальную пару, как мы с тобой?
Я улыбнулся против своей воли.
– Кажется, для тебя конъюнктура уже ясна?
– Ну, если ты хочешь знать, да, – ответила Юдифь. Она все еще улыбалась, но я почувствовал, что дальше будет все труднее воспринимать ее слова как дурачество. – Мне кажется, что Стефан и Элен далеко не созданы друг для друга, ты и святая Мария – этого я просто при всем желании не могу себе представить. Остаемся только мы с тобой, если только ты не поменяешь ориентацию и не усыновишь ребеночка на пару с Эдом. Сейчас это модно.
– Ну да, конечно, – серьезно сказал я, хотя прекрасно знал, что это невозможно по условиям завещания. Стараясь придать моему голосу и лицу серьезное, вдумчивое выражение, я продолжал: – Хотя, когда я об этом думаю, я, пожалуй, предпочел бы Стефана. Меня всегда тянуло к большим, сильным парням, понимаешь?
– Я тоже сильная, – ответила Юдифь. – Ну конечно, я уже не вырасту… – Она сделала паузу. – Ну, по крайней мере, не вырасту в высоту.
Тут мы оба рассмеялись, не знаю, чей смех звучал более натянуто. Чтобы как‑то загладить неловкость, Юдифь сделала еще один глоток и демонстративно подвинулась на постели, чтобы освободить место для меня. Хорошо еще, что она не зашла так далеко, чтобы похлопать ладонью по матрацу рядом с собой, подзывая меня, однако она явно приглашала меня в постель взглядом. Я решил проигнорировать ее провокацию и сделал вид, что хочу еще глотнуть коктейля.
– А теперь серьезно, – она неловко откашлялась и, казалось, не знает, куда девать свои глаза. – Все… что здесь творится, это сумасшествие какое‑то, тебе не кажется?
– Я бы сказал более определенно, – согласился я с ней. – Честно говоря, если бы я эту историю прочел в книге или увидел в кино, я бы подумал, что у автора поехала крыша. Все, что здесь происходит, походит на пьесу во второразрядном театре.
– Но мы не в театре и не в кино, – ответила Юдифь. Она не скрывала своего разочарования, и в моем затылке снова застучал знакомый голос, который спрашивал меня, не поехала ли у меня самого крыша, раз я упускаю такую возможность. Юдифь была совершенно права. Число возможных комбинаций в этой игре было не особенно большим. Грубо говоря, это была единственная возможность, и она сейчас сидела на моей постели и делала все возможное, чтобы я услышал ее тайный призыв. Намек был настолько прозрачным, что трудно было его не заметить.
На мою беду, внутри у меня ничего не дрогнуло. Юдифь была приятной девушкой, но не более того.
– Знаешь, мне как‑то не верится во всю эту историю, – ответил я с некоторым опозданием.
– Неужели? Потому что она слишком хороша, чтобы быть правдой? – тихо засмеялась Юдифь. – Тебе не кажется, что разыгрывать всю эту пьесу ради глупой шутки было бы слишком накладно?
Она взмахнула рукой в воздухе, указывая вокруг нас:
– Я про все, что здесь произошло. Фон Тун, Карл, Флеминг – не говоря уже о путевых расходах… Ты можешь себе примерно представить, сколько стоит все это удовольствие?
– И даже довольно точно, – ответил я. – Это именно то, чего я никак не могу понять, – сказал я, отпил еще один крошеный глоток из банки, тщательно смакуя его содержимое, как будто это был глоток элитного вина, а не коктейль из водки и кока‑колы, и начал ходить взад‑вперед по комнате. Это был, как мне показалось, довольно элегантный способ отойти подальше от Юдифи, да так, чтобы она этого не заметила и не приняла на свой счет.
– Ты знаешь, я не адвокат и не юрист, но и без того ясно, что обычно такие дела делаются совершенно другим образом: письмо от нотариуса, вызов в канцелярию, тысячи анкет и документов, которые нужно собрать и представить… а тут эти немыслимые «условия», от которых волосы дыбом встают. Даже если все так и есть и мы действительно все дальние родственники этого Зэнгера, я думаю, что ни один суд мира не признает такого завещания.
– И тем не менее оно есть, и он нам готов его зачитать, – задумчиво сказала Юдифь.
– Это ничего не меняет, – ответил я. – Давай проиграем эту ситуацию дальше. Если фон Тун сказал правду, тогда речь действительно идет о больших деньгах. Я считаю, что о достаточно больших. Десять миллионов, если не больше.
– Этого достаточно для того, чтобы ты мог влюбиться в Стефана? – хихикнула Юдифь.
– Я говорю серьезно, – упорствовал я. Только теперь, когда я произнес эти слова, до меня дошел их действительный смысл. – Нас здесь шестеро, но только двое из нас разделят пирог, а остальные останутся ни с чем.
– Ну и…
– Что «ну»? – Я покачал головой. – Ты что, думаешь, проигравшие только пожмут плечами и скажут: жаль, жаль, ну ничего… Конечно же нет. Тот, кто выйдет из этой игры, пустит в ход все средства, чтобы все же получить свою часть. И следующие пять или десть лет мы проведем в судебной волоките, каковы бы ни были итоги этой игры.
Юдифь задумалась и замолчала надолго.
– Если фон Тун действительно является нотариусом или работал когда‑либо в какой‑либо канцелярии, то он должен это знать, – продолжал я. – Ни один суд в мире не признал бы такое так называемое завещание. Скорее всего, дело могло бы закончиться тем, что никто из нас ничего не получил бы, а все состояние досталось бы Красному Кресту, если его раньше не заграбастает Министерство финансов.
– Может быть, ради этого все и затеяно, – ответила Юдифь. – Чтобы Министерство финансов не могло претендовать на эти деньги?
– Этого можно было бы добиться и проще, – ответил я. – И вернее.
Юдифь выпила еще немного своего коктейля из водки и кока‑колы, нахмурила лоб и после недолгого колебания вылила оставшуюся в бутылке водку в свою банку.
– А где твоя комната? – спросил я.
– Она рядом, – Юдифь махнула головой к стене. – Как можно дальше от Эда. А почему ты спрашиваешь?
– Потому что у меня нет желания тащить тебя в постель и не хочется попасть в чужую комнату, когда мне захочется спать.
– А чем тебе не нравится твоя постель?
– Если ты все это выпьешь, – сказал я, показывая на банку в ее руке, – ты просто заснешь мертвым сном в моей постели.
– А ты в этом уверен? – неожиданно горячо произнесла Юдифь. Мне показалось, что даже она сама вздрогнула от своей горячности, так как она сразу смутилась. Потом она поспешно захихикала, затем театрально надула губки. – В конце концов, это просто невежливо. Так не разговаривают с дамой.
– Ты права, – ответил я. – Только вот в чем вопрос: ты уверена, что ты дама?
– Может, я и не дама, но я не такая уж тяжелая. Почему бы тебе не подойти и не попробовать?
– Не думаю, что это хорошая идея, – спокойно ответил я. – Не пойми меня неправильно, Юдифь, ты замечательная девушка, но я сегодня не способен на нечто большее, чем просто беседа.
К моему удивлению, Юдифь приняла этот отказ гораздо равнодушнее, чем я ожидал. За свою жизнь я получил уйму отказов и реагировал на них значительно более бурно. Она не выглядела ни обиженной, ни задетой, всего лишь подняла плечи со слегка разочарованным вздохом.
– Возможно, ты прав, – сказала она, сделав очередной глоток, – и сегодня это не лучшая идея. Но ты мне останешься должен матч‑реванш, ясно?
– Само собой, – ответил я серьезно. – Я смотаюсь сегодня ночью на кухню и сопру по две банки кока‑колы для нас. Даже несмотря на то, что я рискую встретить по пути Цербера. Если же я не вернусь, придется тебе, хочешь ты этого или нет, флиртовать с Эдом.
– Интересно, почему ты, собственно, называешь его все время Цербером? – спросила Юдифь.
– Карла? – я ухмыльнулся. После того, как мы прояснили эту щекотливую ситуацию, я вдруг совершенно расслабился. – Потому что мне кажется, что это имя ему гораздо больше подходит. В греческой мифологии трехголовый пес Цербер охранял вход в подземный мир.
– А, греческая мифология… – Юдифь состроила серьезную задумчивую мину, но я не поверил ей. Она, конечно, не производила впечатления Эйнштейна в юбке, но тем не менее совершенно не производила впечатления необразованной или глупой. – Ты что, разбираешься в таких вещах?
– Да нет, просто я читал много комиксов, – ответил я.
На сей раз она смерила меня еще более долгим и сердитым взглядом, в котором я прочел явный оттенок смущения.
– Да я совсем не то хотела сказать, – произнесла она.
– Да знаю я, что ты хотела сказать. И я тебе отвечу. Было бы глупо с моей стороны не сделать этого, – я вздохнул. – Это довольно тяжелый крест – жить в двадцать первом веке.
– Почему?
– Потому что раньше прерогативой мужчин было поражать женщин своей эрудицией.
– Да, времена меняются, – Юдифь злорадно улыбнулась, допила остаток коктейля из своей банки и так порывисто встала, что я подумал, что она это сделала с единственной целью, чтобы показать мне, что она все еще трезва как стеклышко. Конечно, это не удалось. Она сразу же почти потеряла равновесие и почти наверняка упала бы, если бы комната была чуть пошире. А так ей удалось выставить в сторону руку и опереться о противоположную стену.
– Упс! – сказала она. – Это было…
– …уже лишнее, – закончил я ее фразу. – У тебя был такой же трудный день, как и у всех нас. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это пойти спать. А то я боюсь, что завтра будет еще более напряженный день.
Как бы там ни было – но в этот раз я действительно обидел Юдифь. Она пристально взглянула на меня, и в этом взгляде я увидел, что она уязвлена и обижена. Я уже приготовился извиняться, но Юдифь опередила меня.
– Я вовсе не напилась, как ты думаешь, – сказала она. – Я просто слишком быстро встала, вот и все. Меня часто мутит при этом.
Я ничего не сказал, только многозначительно поглядел на пустую бутылку из‑под водки, которая валялась на моей постели. Если бы я выпил столько алкоголя за такое короткое время, я бы точно был пьян. Однако я понял, что лучше мне в этой ситуации помолчать.
– Мне просто нужно немного свежего воздуха, – продолжала Юдифь. Она повернула голову к узкому окну в скошенном потолке. – Как ты думаешь, его можно открыть? В моей комнате окно законопачено.
Я не знал, открывается ли это окно, но эта идея мне понравилась. Наверное, мне, так же как и Юдифи, не помешает глоток свежего воздуха, но по другой причине. По крайней мере, свежий воздух поможет проветрить комнату от этого тухлого запаха. Если выбирать, проводить ли ночь в холоде, пусть и клацая зубами, или в теплой комнате с таким сильным запахом разложения, я бы предпочел первое. Я молча подошел к окну, повернул ручку, сильно нажал на нее, чтобы, наконец, шевельнулись ржавые крюки, да еще с таким громким скрежетом, что слышно было, наверное, на всех этажах. В комнату ворвался ледяной, пахнущий сыростью ночной воздух и моментально разогнал сырой тухлый запах, который заполнял комнату. В этот момент у меня было какое‑то странное впечатление, что от сильного воздушного потока замигал свет под потолком, что было конечно же совершенно невозможно. Там же была электрическая лампочка. Что там недавно говорила Юдифь о том, что нам иногда кажется, что все так, как должно быть?
Не дожидаясь приглашения, Юдифь подошла ко мне. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы выглянуть из окна, и она так близко подошла ко мне, как в тот раз, когда мы сидели вместе на среднем сиденье «лэндровера» Цербера. Я инстинктивно отстранился от ее прикосновения, но недостаточно быстро, чтобы не почувствовать, как приятно она пахла и как щекотно ее волосы прикоснулись к моей щеке. «Почему бы нет? – шептал хорошо знакомый голос в моем затылке. – Еще не так‑то и поздно. К тому же она так кстати напилась…»
– Как же хорошо! – вздохнула Юдифь. Она стояла с закрытыми глазами у окна и глубоко вдыхала ледяной ночной воздух. – Какая ужасная вонь в этой комнате! Только теперь я это заметила.
А я уже давно заметил, как поднималась и опускалась ее грудь под тонким пуловером, когда она вздыхала и выдыхала, стоя у окна. Я быстро посмотрел назад и сделал еще один шаг в сторону, чтобы увеличить расстояние между нами. Кроме того, при ближайшем рассмотрении мне пришлось признать, что я напрасно считал ее полноватой. Она, конечно, имела несколько лишних килограммов и отличалась этим от стандартов, навязываемых нам глянцевыми журналами и рекламной индустрией, однако все они, эти лишние килограммы, распределялись по нужным местам.
– Все‑таки это жутко, – пробормотала Юдифь.
– Что?
– Все, весь вид из окна.
Я нерешительно подошел к ней и привстал на цыпочки, чтобы выглянуть из окна. Увидеть удалось немного: несколько квадратных метров круто наклоненной крыши, которая блестела в лунном свете черными блестящими квадратами, как мокрый пазл, за ней тонкую, не толще пальца, полоску противостоящего здания. Где‑то там, за ним, должен был быть Грайсфельден, но я не видел ничего, кроме полного мрака. Либо в городе не горело ни одной лампочки, либо я совершенно потерял ориентацию в пространстве.
– Что именно? – я вопросительно посмотрел на Юдифь.
Она не ответила на мой взгляд, а показала кивком головы налево. В первый момент я ничего не разглядел в этом направлении, кроме темноты, но выражение лица Юдифи было слишком озабоченным, и я более внимательно всмотрелся в ночь.
Мрак там, куда она показала, был не такой однородный, в нем различались некоторые тени, внимательно всмотревшись в которые через несколько мгновений я различил контур приземистой круглой башни, которая на фоне темного ночного неба выделялась своей более густой чернотой.
– Это старый донжон, или сторожевая башня, – сказал я. – Ее было хорошо видно, когда мы подъезжали, – Юдифь вопросительно взглянула на меня, и я уточнил: – Это центральная, так называемая набатная башня средневекового замка.
– Я не это имею в виду, – Юдифь дрожала, и непритворно. Я был очень близко к ней и видел, как на задней части шеи встали дыбом нежные волоски. – Ты ничего не слышишь?
Слышу ли я? Я напряженно прислушался, ничего не услышал, но, поймав озабоченный взгляд Юдифи, прислушался еще раз повнимательнее, так как здесь явно было что‑то не так.
Наконец я услышал что‑то: совсем тихий, высокий писк, доносящийся издалека, похожий на звук охотничьего рожка, в который кто‑то дул там, внизу, в городке, однако слишком часто и поэтому казалось, будто это целый оркестр.
– Это летучие мыши.
В голосе Юдифи послышалось какое‑то напряжение, и я сразу вспомнил, как на ее шее топорщатся волоски.
– Да, наверное, – сказал я, и как только я проговорил эту фразу, я сразу заметил множество крошечных, беспорядочно летающих и машущих крыльями теней, которые кружились вокруг башни. Но, может быть, это все же галлюцинация? – Очень даже может быть. Они любят жить в старых башнях и стропильных фермах, разве ты не знаешь? Эти руины словно специально созданы для них.
– Черт возьми! Он мог бы нам об этом сказать! – дрожащим голосом проговорила Юдифь.
– Только не говори, что ты боишься летучих мышей!
– Я ненавижу этих тварей, – ответила она. – Закрой… – она нервно покусывала зубами губы. – Закрой окно, пожалуйста!
– Не бойся, они сюда точно не залетят, – уверил я ее. – Летучие мыши не любят свет. А тем более общество человека.
– Знаю, – ответила Юдифь. Она попыталась улыбнуться, но это ей не удалось, и на лице появилась жалкая гримаса человека, старающегося подавить панику. – Но мне все же будет спокойнее, если ты закроешь окно.
На этот раз я не возражал. В ее голосе был слышен настоящий страх, и кто я такой, чтобы ставить кому‑либо в упрек его фобию? Кто‑кто, а я не мог бы так поступить. Я закрыл окно, подвинул задвижку и, чтобы убедить себя (и Юдифь) в том, что окно действительно плотно закрылось, потряс за ручку. Юдифь облегченно вздохнула, но я заметил, что в ее глазах все еще был страх, он никуда не делся.
– Спасибо, – сказала она.
– Нет проблем.
– Да нет, это еще какая проблема. Теперь ты будешь считать меня истеричкой, которая…
– Я не сделаю этого в любом случае, – прервал я ее. – Я знаю, что такое фобия. Если бы там, во дворе, было полно тараканов или, тем более, пауков, я бы сейчас, возможно, уже забрался бы на шкаф и в испуге звал мамочку.
– Тараканы и пауки?
– Да все, что имеет больше четырех ног, – уточнил я, что не вполне соответствовало правде, но у меня было чувство, что чуть‑чуть преувеличения в данном случае можно себе позволить, чтобы успокоить Юдифь.
– Это полное сумасшествие, – продолжала Юдифь, все еще нервничая, она избегала смотреть мне в глаза и, казалось, что она пытается как‑то оправдаться. – Знаешь, я ведь люблю мышей. Мне они кажутся очень симпатичными, даже крысы. Когда я была ребенком, у меня даже была собственная мышка и… и у меня не было проблем с птицами. Но летучие мыши… я ничего не могу с этим поделать, – она собралась с духом, глубоко и шумно вздохнула и заставила себя взглянуть мне в глаза. Я заметил, с каким трудом она это сделала. – Извини, я…
Ее самообладания хватило ненадолго. Через несколько мгновений она вдруг начала дрожать всем телом, в ее глазах читалась настоящая паника, которую она уже не могла сдерживать. Ее губы дрожали.
Конечно, я понимал, что совершаю ошибку, я понимал это еще до того, как что‑либо произошло, но я же в конце концов не каменный! Я ничего не мог поделать, кроме того, чтобы сделать шаг ей навстречу и взять ее за руки. Несколько мгновений мы просто стояли, тесно прижавшись друг к другу, и молчали. Плечи Юдифи дрожали, я чувствовал пьянящий запах ее волос, чувствовал сквозь пуловер мягкость и прелесть ее тела. Через несколько мгновений она подняла голову и заглянула в мое лицо. В первый момент ее губы были солеными от слез, которые она не могла сдержать, потом они стали сладкими и мягкими…
Ах, черт возьми, почему бы, собственно, и нет?
Те улицы, по которым я ковылял, спотыкаясь, не были улицы Грайсфельдена. В первый момент я подумал, что это они, мой внутренний голос подсказал мне, что это должны были бы быть они: ведь я уснул в Грайсфельдене, а значит, и должен быть там. Но это было совсем не так. Кроме того, едва ли я мог покинуть монастырь (а уж о Грайсфельдене нечего и говорить), так как я все еще лежал в узкой, дурно пахнущей постели на последнем этаже бывшего монастыря и спал. Единственное место, где могла разыграться эта странная пьеса, была виртуальная реальность моего сна.
Это был не первый случай, когда я видел сон и при этом находился в сознании. Я хорошо понимал, что это необычное явление, во всяком случае, я никогда не встречал кого‑либо, у кого бы это случалось так же, как у меня. Сколько я помню себя, я был в состоянии понимать, что вижу сон, или видение, и при этом видеть его. И это случалось довольно часто. Обычные ситуации, пережитые в течение предшествовавшего дня, сюрреалистические фантазии, не имевшие смысла и ничего не объяснявшие, сколько я ни пытался об этом размышлять, кошмары, из‑за которых, казалось, стынет кровь в жилах, эротические фантазии… короче, все, чем занят мозг в то время, когда тело стучит на холостом ходу, чтобы собраться с новыми силами. С одним только отличием: я почти всегда знал, что я вижу сон, и мог даже наслаждаться этим в тех случаях, когда мое сновидение имело хоть какой‑то смысл. Это было как мое собственное кино в голове, которое я смотрел, уютно откинувшись в кресле и наблюдая за тем, что будет.
Однако кое‑что в сегодняшнем сне было совсем по‑другому. Я как‑то сразу знал, что этот кошмар – один из самых худших, которые плохо начинаются и быстро доходят до того момента, когда просто не может быть еще хуже (и в этот момент просто прерываются, понятное дело), – однако это знание не предохраняло меня от страха, который я испытывал в этом кошмаре. Мое сердце колотилось. Я обливался потом. Мои босые, кровоточащие ступни были расцарапаны о булыжную мостовую, которая была вымощена не с помощью обычного цементного раствора, состоящего из цемента и песка, а, похоже, в него добавили хорошую порцию металлических игл, так как каждый шаг причинял моим ступням обжигающую боль. В этом маленьком, невзрачном городке дома тесно прижимались друг к другу, однако это был все же не Грайсфельден. Это больше не был Грайсфельден.
Улицы Грайсфельдена не были усеяны соломой и гниющими отбросами, в Грайсфельдене по улицам не носились с визгом сумасшедшие свиньи, в Грайсфельдене так жутко не воняло. И Грайсфельден не горел.
А этот город пылал в огне. Над соломенными крышами в небо взвивались языки пламени, из разбитых окон валил густой черный дым, который висел над улицами, как разорванное шерстяное одеяло, невозможно было дышать. Вокруг меня летали летучие мыши, издавая свой ультразвуковой писк и дико взмахивая крыльями. Некоторые из них горели, другие стремительно пикировали с высоты вниз, как будто пытаясь напасть на какого‑то невидимого противника, натыкаясь на крыши и стены. Некоторые разбивались о землю.
Кругом стоял невообразимый шум. Крики людей, визг и хрюканье животных, которые выбежали из своих хлевов и сараев, заглушали треск пламени. Где‑то позади меня с ужасающим шумом обвалились два или три рядом стоящих здания, подняв в небо пепел и дым, который завис над городом мертвящим, горячим и сухим валом, как ударная волна от атомного взрыва, которая быстро и бесшумно распространяется по сторонам и разрушает все, что встречает на своем пути.
Девочка, которую я держал за руку, испуганно вскрикнула. Я быстро глянул на нее и понял, что она не ранена, а только сильно испугана. Огненный вихрь пронесся над нами, встречая на своем пути крыши и стены, повергая в огонь то, что он не мог разрушить. Но он не мог причинить зла ни мне, ни девочке (это была Юдифь, то есть у нее было лицо Юдифи, а волосы не как у Юдифи, рыжие, а черные густые локоны до плеч), потому что был частью другого кошмарного видения, и часть меня осознавала это и упорно старалась убедить себя в том, что я сплю и всего лишь вижу сон, в котором мне на самом деле ничего не угрожает. Это был черно‑белый отрывок из фильма начала пятидесятых, в котором впервые были показаны последствия ядерного взрыва: деревья, которые нагнулись книзу, как трава, прибитая к земле бурей, с которых мгновение назад ударная волна сорвала листья и еще через наносекунду счистила всю кору со стволов; дом, с которого величественным движением могучий атомный вихрь сносит крышу и тут же разбивает ее на тысячу осколков, не дожидаясь пока все здание вместе с ней разрушится в пыль от мощного удара гигантского кулака. Бедно обставленная комната, полная манекенов, тряпичных зверей, столиков овальной формы и торшеров, оконные рамы в которой вдруг взрываются, и сразу же все разлетается, как от шрапнельного взрыва, и наконец волна достигает камеры и изображение исчезает. Каждый, у кого есть телевизор, видел эту сцену уже не один раз. Какая‑то странная часть моего подсознания ассоциировала и путала эту сцену с пылающим средневековым Грайсфельденом, сон во сне, который уничтожал реквизит, но не актеров.
Но у меня не было времени, чтобы вздохнуть с облегчением. У меня не было времени, чтобы обнять девочку, защищая ее. У меня не было времени ни на что, кроме того, чтобы бежать, все быстрее и быстрее. Она не поспевала за мной, несколько раз споткнулась, но я тянул ее дальше. Я не знал, куда мы бежим, просто прочь отсюда. Прочь от дыма и туч пепла, прочь от огня, который пылал повсюду, куда ни глянь, – ненасытный молох из света и жара и чистой, разрушительной энергии, который буйствовал над городом и бушевал в полном негодовании оттого, что он не может нам навредить. Если следовать абсурдной, но настоятельной логике кошмара, это знание не защищало меня от страха, а еще более усугубляло его. Я не мог ничего сделать, кроме как мчаться, пытаясь выскочить из этого кошмара, прочь от огня, который злобно бушевал, стараясь уничтожить в этом городе все вдоль и поперек, и это был средневековый город, когда еще стирали белье в бадьях, а ночные горшки просто выливали в окно.
Прочь от людей, которые преследовали нас.
Они кричали. Они визжали. Они ругались. Но кричали они не от страха перед огнем, который их настигал, а от ненависти. Ненависти ко мне и к бежавшей рядом со мной девочке. А может быть, только к ней.
Я все еще не знал, кто эта девочка. Я даже не знал еще, откуда она взялась, но когда я в следующий раз повернул голову, чтобы посмотреть на нее, это уже не было лицо Юдифи, это уже было лицо восточного типа, которое больше подходило к ее черным вьющимся волосам, чем толстощекая мордашка Юдифи. Она была гораздо моложе, совсем ребенок, и в ее потемневших от панического страха глазах я заметил примесь немого укора, который был мне непонятен и который, тем не менее, как острый нож пронзал мне грудь. По‑видимому, режиссер этого фильма в стиле Кафки, который прокручивался в моей голове, решил затянуть гайку на еще один оборот и посмотреть, что из этого выйдет. Что вообще случилось с этой девочкой, отчего вообще она бежала, я не знал, но во сне это была моя вина. Я не мог себе этого объяснить, но в кошмарах не требуется никаких объяснений.
Преследователи настигали нас. Не слишком быстро, но все же они приближались, и они будут приближаться и дальше, и в этом смысле этот кошмар ничем не отличался от обычного ночного сна: можно мчаться и мчаться, так быстро, как только ты хочешь, но преследователь всегда тебя настигнет, даже если ты бежишь, преследуемый фуриями, а они плетутся не спеша.
Однако наши преследователи не плелись.
Они кидали нам вслед камни, извергали угрозы и проклятия, и мне не надо было оглядываться на них через плечо, чтобы знать, что они плевали нам вслед. Я не мог понять их слов, не знал, почему, несмотря на грозящую им опасность, на горящие, разрушающиеся балки и стропила, они продолжали преследовать нас, вместо того чтобы убежать прочь и спасти свою шкуру. Я не мог понять, что заставляет их поступать так. Они просто делали это, и все. Но я понимал, что им мало будет убить нас, когда они нас догонят, что они намереваются сделать что‑то более гнусное. Они хотят это сделать именно с ней. Я должен был вырваться из этого проклятого кошмара, так как я вдруг почувствовал, что есть еще одно отличие. Возможно, он не окончится с моим пробуждением. Я должен был проснуться, пока они нас не догнали. Иначе я никогда не смогу этого сделать.
Я еще сильнее сжал руку девочки. У нас ни за что не получится! Боже мой, мы бежим гораздо быстрее, чем мы теоретически можем, и, несмотря на это, у нас не получится! Все, что нам может удастся, это, оторвав наши ступни от твердых, неровных булыжников мостовой, спотыкаясь и получая удары и синяки, пробежать еще несколько шагов, прежде чем свора наших преследователей поймает нас, собьет с ног, побьет камнями, распнет, сожжет или сделает с нами что‑то еще.
Но я не мог сдаваться. И не мог бросить ее. Даже если они догонят меня, пусть она убежит! Она должна выжить. Если она умрет – если она и в этот раз умрет, – произойдет что‑то непоправимое. Мне хотелось сказать ей об этом, хотелось крикнуть, чтобы она не ждала меня, если я упаду или если они схватят меня, а чтобы обязательно спасла себя, так как она и является самой главной ценностью. Но я не мог. Мои легкие готовы были разорваться, дымный, сухой воздух жег глаза, нос, горло, я не мог издать ни одного звука. У меня ужасно болело все тело, эта боль мешала мне быстро бежать, но я игнорировал ее. Что‑то твердое и холодное ударило мне в затылок, и я тут же почувствовал, как из затылка на шею течет теплая струйка крови, но это не заставило меня остановиться, а, наоборот, подстегнуло меня. То, что происходило со мной, не имело никакого значения. Мириам (почему именно Мириам?) должна была выжить. Я должен был разорвать этот дьявольский круг.
Мы добежали до перекрестка, от которого вправо и влево шел узкий переулок. Верхние этажи прилегающих зданий ярко пылали. Долю секунды я медлил, сомневаясь, в каком направлении нам бежать дальше. От огня не было никакого спасения. Волна огня распространилась на весь город и вернулась обратно, рыскала кругом как жадный, голодный хищный зверь, который никак не мог настичь свою жертву, но не собирался сдаваться.
Летучие мыши, сопровождавшие нас, немного залетели вперед, вдруг остановились прямо в небе, застыли, трепеща крыльями, как стая гигантских колибри (летучие мыши вообще‑то так не делают, но это мало волновало зарвавшегося выскочку Карпентера, режиссера моего фильма‑сна, который, развалясь на своем режиссерском стуле, нимало не беспокоился и о том факте, что он абсолютно перепутал исторические эпохи), затем вернулись обратно и, не обращая внимания на языки пламени, повернули налево в переулок. При этом как минимум полдюжины этих тварей погибло и упало на землю. И все‑таки я доверился инстинкту этих зверушек. Кроме того, мне казалось, что мы сможем пробежать мимо здания за несколько мгновений до того, как начнут рушиться перекрытия и падать горящие балки. Если бы здание обрушилось вслед за нами, это могло бы задержать наших преследователей и даже прибить некоторых из этих негодяев.
Так и случилось. Только при этом на Мириам, которую я тянул за руку, обрушился пылающий клок соломы, он упал с крыши прямо между нами, как пылающая гильотина, которая нарушила связь между нами клинком из пламени и света, он коснулся ее щеки и опалил часть черных волос. Девочка вскрикнула, стала хлопать свободной рукой по своему лицу и волосам, попыталась вырвать свою левую руку и схватиться за поврежденное место, похлопать по нему или еще что‑то, но я не дал ей этого сделать, потому что я снова схватил ее за руку и потащил дальше. У нас не было времени на жалость.
Позади нас послышались испуганные крики, так как пылающие кучи соломы и балки обрушились с крыши на группу наших преследователей. До нас донесся сильный сладковатый запах горелого мяса. Должно быть, обломки угодили в самую толпу и погубили полдюжины человек, а то и всю дюжину. Но это не помогло, так как оставшиеся, разозлившись еще больше, с новой решимостью бросились преследовать нас.
Банда преследователей догоняла нас. Все чаще в нас попадали камни и куски дерева, которыми они кидали в нас. Они снова нагоняли нас. Они бежали явно медленнее нас, но, тем не менее, они догоняли нас!
– Стой, негодяй! – раздался звонкий детский голос. Он был наполнен той абсолютной злобой и резкостью, которую могут чувствовать только дети. Боже мой, это дети, нас преследовали дети!
Считается, что правду говорят только дети и пьяные. Поэтому в это мгновение я почувствовал, что мы действительно попались в ловушку. Переулок, в который мы свернули, оказался вовсе не переулком, а тупиком. В самом его конце стояло угловатое здание, массивные деревянные ворота которого были заперты. В отличие от большинства домов средневекового города, крыша этого здания была крыта не соломой, а черепицей, а на фасаде здания, по крайней мере, с нашей стороны, не было видно ни одного окна, ни одной двери, вообще ничего.
Все кончено! Не надо мне было доверять инстинкту этих летучих мышей, ведь у меня не было крыльев!
Я все равно бежал вперед, решительно таща за собой девочку, которая уже почуяла безвыходность ситуации и замедлила свой бег. Мы все равно не сдадимся! Никогда! Мы будем бежать до последнего, так дешево мы не отдадим свои жизни!
Что‑то просвистело мимо моей головы и исчезло в огненном дожде у стены, может быть, камень, или какой‑то метательный снаряд, или горящая летучая мышь. С неба хлынул шквал огня, воздух был такой раскаленный и плотный, что каждый вдох давался с трудом. Мы словно вдыхали жидкий огонь.
– Стой, негодяй! Все‑таки ты попался!
Я не поддался искушению оглянуться и потерять драгоценное время, но я знал, что они уже близко. Переулок был довольно коротким, и даже если бы он не кончался этими огромными воротами, которые выглядели настолько массивными, что могли бы выдержать обстрел из корабельных орудий, у нас не было шансов. Они догнали бы нас, прежде чем мы добрались бы до конца этого пылающего адского ущелья. Я должен проснуться, я должен прекратить этот кошмар любой ценой!
Вдруг сквозь действительность (действительность? – ха‑ха) проскочил какой‑то толчок, случилась крошечная остановка, словно дефект на пленке во время просмотра фильма, который даже не особенно заметен, а только слегка ощущается – и огонь и дым вдруг исчезли, а на их месте заклубились темные дождевые облака, они покрыли все небо над нами. Мы были уже не в Грайсфельдене, во всяком случае, не в средневековом пылающем Грайсфельдене, но все же нас окружали высокие стены из бутового камня и здания с черепичными крышами.
Через несколько мгновений я понял, насколько резко переменилась обстановка, оглядевшись, я, наконец, узнал новые декорации. Это монастырь! Мы находились в крепостном дворе, спустя пять столетий и во многих сотнях метров от пылающих декораций первого акта.
– Сдавайся же! Ты все усложняешь, негодяй!
В этом голосе слышалось так много злости и ненависти, что я остановился как вкопанный и стоял так несколько секунд, прежде чем собрался с силами, чтобы обернуться. Мы убежали из тех декораций, но актеры оказались прежними. Часть наших преследователей была с нами в моем новом кошмаре.
Их было немного, четверо, а может быть, пятеро или шестеро, и хотя странным образом никак не мог узнать их лица, я чувствовал ненависть, которая от них исходила, как прикосновение ледяной руки. Это были дети – маленькие, худые, шустрые – и тем не менее я знал, что мы против них беззащитны. Это как стадо хищных динозавров, которые охотятся на добычу и не остановятся даже перед тираннозавром. Ничего не изменилось.
Не говоря ни слова, я снова обернулся и кинулся бежать дальше. Переулок превратился в длинный внутренний двор бывшего интерната, и все‑таки еще оставался единственный выход: ворота, которые находились на верху каменной лестницы. Они были заперты, как и те ворота в конце пылающего переулка.
Еще пятьдесят шагов. Сорок. Тридцать…
Я кинул последний затравленный взгляд через плечо. Рапторы приближались. Казалось, они и двигались совсем как стройные, ужасные рептилии. Я все еще не мог узнать их лица, но они приближались быстро, невероятно быстро. У нас нет шансов!
Двадцать пять. Двадцать. Пятнадцать…
Летучие мыши над нами снова остановились в небе, хлопая крыльями, они застыли на месте во второй раз. Вдруг они резко и под углом бросились как раз в сторону ворот. Еще один миг – и они должны были разбиться всмятку о ворота, глупые летучие лемминги, они вот‑вот разобьются об отвесную стену из крепко сколоченных бревен.
Вместо этого ворота внезапно плавно открылись и их створки отъехали назад, пропуская стаю летучих мышей.
Я на мгновение остановился как вкопанный, наблюдая эту странную сцену с расширенными от изумления глазами и открытым ртом, но решил, что сейчас не время удивляться, я подумаю об этом позже (если будет у меня это «позже»). Я бросился вслед за летучими мышами внутрь здания, где нас не ждало ничего, кроме абсолютной черноты. Это не была темнота. А именно чернота. За воротами был не погруженный в темноту холл интерната, за ними просто ничего не было. Даже свет, который должен был падать внутрь через вход, обрывался в воротах, как будто это были ворота в совершенно другой мир, в котором просто не существовали свет и тьма, и я вдруг осознал, как ужасно я ошибся. Эти ворота были не спасением, а лишь началом самого ужасного. То, что ждало нас за воротами, было неизмеримо ужаснее всего того, от чего мы до сих пор убегали. Это не был путь наверх к свободе, это была ступень к новому уровню ада. Данте ошибался. За девятым кругом ада был еще один. А потом еще один. Теперь я не мог сделать и того малого, что раньше, чтобы ускользнуть от наших преследователей. Теперь я мог остановиться. Створки ворот продолжали открываться, они проглотили нас, чтобы уже за нашей спиной снова прийти в движение словно по мановению волшебника и закрыться.
Я остановился, задыхаясь, и обернулся. Темнота была плотная и абсолютная. Никогда ранее мне не приходилось видеть ничего подобного, но по какой‑то причине я все еще мог видеть ворота, может быть, не видеть, а воспринимать их наличие каким‑то другим, таинственным образом, что нельзя описать обычными людскими понятиями, так как для этого просто нет слов. Я видел их: таинственно колышущиеся контуры в призрачных красках, они находились там, где были ворота. Однако это были не ворота. Их там никогда не было.
Крылья летучей мыши. Створки ворот имели форму огромных крыльев летучей мыши.
Я почувствовал, что Мириам крепко впилась пальцами в мою руку, так что я ощутил боль. На глазах от боли выступили слезы. Я хотел вырваться, но не получилось. Я не мог пошевельнуться, ни один мускул меня не слушался. Я даже не мог посмотреть ей в лицо.
– Почему ты делаешь это? – жалобно застонала Мириам. – Почему ты делаешь это со мной?
Ворота дрогнули. За призрачными линиями что‑то начало принимать образ… Я услышал, как ко мне приближаются невероятно громкие шаги. Белое привидение. Это не ангел…
Почему ты делаешь это со мной?!
Сильнейшим усилием воли я сбросил видение этой страшной погони и, задыхаясь от крика, открыл глаза.
Еще несколько мгновений я лежал, пытаясь ровнее и спокойнее дышать, и ждал, что мой пульс, который ощущался во всем теле, нормализуется. Это сон. Всего лишь сон, и ничего больше. Я знал об этом, когда спал, теперь я понимал это. Моей жизни ничего не угрожало, это был ночной кошмар, беспокойный, жестокий и пугающий, но все же это всего лишь игра какой‑то химии в извилинах моего мозга, причудливо превратившаяся в путешествие в Иерусалим. Чего же еще я ждал после такого дня, как этот, и в такой местности, как эта, черт возьми?!
Это не сработало. Я пытался логически мыслить, но в данный момент логика в высшей степени не работала, и то, что я до сих пор воспринимал скорее как приятное – тот трюк, что ты знаешь, что ты всего лишь спишь, и поэтому переживаешь ночное видение как приключение, – вдруг превратилось в бумеранг. У меня не было ощущения, что я пробудился. Может быть, я открыл еще одни ворота и шагнул в них, оказавшись на новом уровне адской игры?
Да это просто безумие!
Хотя я точно знал, что мне, скорее всего, станет плохо, я все же поднялся одним рывком и принудил себя открыть глаза и быстро оглядеться по сторонам. У меня тут же закружилась голова, да так быстро и сильно, что я чуть не упал с края кровати. Комната была такая же убогая и удручающая, как и в моих воспоминаниях, но это все же была нормальная комната. Никаких дверей в виде крыльев летучей мыши, ведущих в безумие преисподней.
Я подождал, пока не рассеется темнота перед глазами, пройдет головокружение, что продолжалось довольно долго. Дольше, чем обычно. Я боялся, что из‑за головокружения меня затошнит. Глубоко в горле я чувствовал очень слабый привкус приближающейся тошноты, сладкий запах гниения, но какой‑то назойливый и непонятный, мне даже показалось, что в комнате пахнет чем‑то острым, резким. Аммиак? Странно.
Через некоторое время я снова открыл глаза и тут же сглотнул чистую желчь, скопившуюся у меня в горле. Комната осталась прежней, а тошнота прошла, хотя и не полностью.
Только теперь до меня дошло, что я нахожусь в одиночестве. Мириам (я тут же мысленно поправился: Юдифь), ее больше не было в комнате. Как я ни напрягался, я не мог вспомнить, когда она встала и вышла, но это не могло быть давно. В комнате еще ощущался, хотя и слабо, ее аромат, а воспоминания о том, что было до того, как мы оба заснули, были еще живы, и думать об этом мне было очень приятно. Сказать, что мы пережили головокружительный секс, было бы преувеличением. Никто не мог бы в такой комнате, как эта, с тонкими, почти бумажными перегородками, за которыми, без сомнения, находились любопытные, прислуживающиеся к любым звукам соседи‑родственнички, ожидать чего‑то по‑настоящему сенсационного, тем более после такого дня, как тот, который мы только что пережили. И, тем не менее, я был удивлен. Юдифь, несомненно, не относилась к моему типу женщин, и я мог бы ожидать после всего случившегося скорее чувства неловкости, нерешительности или нечистой совести. Но у меня, вопреки моим ожиданиям, было очень приятное чувство, странная смесь разочарования и смутного облегчения. Разочарования оттого, что, к моему совершенному удивлению, я хотел бы проснуться рядом с ней, и облегчения, что ее все же нет рядом и она не смотрит с озабоченно нахмуренным лбом, как я, в поту и с криком, а может быть, и лопоча имя Мириам, внезапно просыпаюсь от ночного кошмара.
Мириам…
Некоторое время я напряженно копался в своей памяти, но это ничего не дало. Даже если была какая‑то причина, почему мне приснилось именно это имя, это было так глубоко в моей памяти, что я не мог до этого докопаться. А может быть, ничего и не было. И уж совершенно определенно то, что я сделал в это мгновение, было не особенно конструктивно. У меня был кошмар, совершенно неприятный кошмар, – но ничего более, и баста! Если я попытаюсь его анализировать, это вряд ли что‑нибудь даст. В конце концов, я не психиатр. Позже, когда все будет позади и у меня на счету будут все эти миллионы, об этом позаботятся профессиональные психоаналитики, если это действительно будет необходимо, но в данный моменту меня были заботы и поважнее.
Например, пойти в соседнюю комнату и разбудить Юдифь, чтобы стрельнуть сигарету.
Словно в напоминание о том, как вредно курение, у меня неожиданно случился сильный приступ головной боли, не такой сильный, чтобы меня сразу же затошнило, но достаточно сильный, чтобы закружилась голова. Я быстро лег обратно на кровать, закрыл глаза и сжал ладонями виски, чтобы переждать, пока по ним перестанут стучать молоточки или, как минимум, боль ослабнет до приемлемого уровня. Так и случилось, но на это потребовалось немало времени. В конце концов, я почувствовал себя лучше, головная боль утихла, но она оставила неприятный привкус во рту и чувство легкой тошноты в желудке, как будто я только что очнулся от лихорадки.
Может быть, так и было. Утверждать, что я привык к этим проклятым головным болям, было бы неверно, есть вещи, к которым просто невозможно привыкнуть, и это в первую очередь относится к этим загадочным приступам мигрени, но они редко начинались так внезапно (и так часто), как сегодня, и вообще никогда не сопровождались ночными кошмарами. Может быть, я просто подхватил где‑то мерзкий вирус: просквозило в дороге, в такси или в этой миротворческой экспедиции на оливковом джипе Карла. Да. Должно быть, это все и объясняет. Нельзя сказать, чтобы это объяснение что‑то изменило к лучшему, но все‑таки стало как‑то спокойнее.
Однако ничего нельзя было поделать с двумя обстоятельствами: первое – что я прескверно себя чувствовал, и второе – что я имел твердое чувство, что так быстро я снова не засну. Я глянул на часы, но оказалось, что это была не самая лучшая идея. Как раз минуло одиннадцать – поздний вечер, если считать по моим обычным жизненным ритмам, а это означало, что должно пройти минимум еще семь или восемь бесконечных часов, прежде чем кончится ночь и мы все снова встретимся на кухне внизу. Вопрос на засыпку: как проводят восемь часов в замке с привидениями, в котором нет ни телевизора, ни радио, ни видео, ни DVD‑плеера, а мини‑бар состоит из одного пустого фанерного шкафчика, который лет уже как двадцать был не в лучшем состоянии. Ответ: смертельно скучают или ищут компанию. И самое главное: эта компания в данный момент обладала единственной пачкой сигарет в радиусе нескольких километров. Итак, я решил выйти из своей комнаты, больше похожей на гардеробную, и сделать вылазку в комнату Юдифи. Мысль о том, что я разбужу ее и, возможно, вызову этим ее гнев, меня не остановила. Я был совершенно уверен в том, что никто из нас в эту ночь не будет крепко спать, если вообще попытается уснуть. Думаю, только Далай‑лама мог бы спокойно спать в такую ночь, как эта. Ни за что не уснешь, если на следующее утро все решится: либо ты станешь богатым человеком (я имею в виду действительно сказочно богатым), либо будешь испытывать полную фрустрацию, став банкротом, потерявшим надежду, и ни с чем отправишься восвояси. Короче, я подошел к двери, взялся за ручку и замешкался, так как внезапно заметил кое‑что.
На шатком ночном столике, который с наклоном прислонялся к не менее шаткой постели, так, что нельзя было точно сказать, кто кого поддерживает и спасает от неминуемого падения, стояли красно‑белые банки из‑под кока‑колы, которые вечером раздобыла для нас Юдифь. Вероятно, мы не всегда помним о том, что делаем, вот и я с удивлением обнаружил, что количество банок увеличилось. Сейчас их было три.
Ничего не понимая, я схватил третью банку и с удивлением отметил, что она не только еще не открыта, но и холодна как лед. На лакированной металлической поверхности выступили крошечные капельки воды, и я, недолго думая, прислонил банку к гудящей башке, чтобы прийти в себя. Я медленно прикладывал банку то ко лбу, то к обоим вискам. Это оказало на меня благотворное действие. Однако осталась загадка, отгадка которой не обязательно обещала быть приятной.
Три банки? Пока я наслаждался ощущением, которое испытывал, когда ледяной металл скользил по моей коже, я напряженно раздумывал, но так и не пришел к окончательному выводу, но я был почти уверен, что в тот раз она принесла только две банки. Я же помнил, хорошо помнил, что я еще тогда легкомысленно пообещал ей, что предприму вылазку в таинственную кухню этого замка Франкенштейна, чтобы принести добавку.
Это не могло означать ничего другого, кроме того, что здесь кто‑то побывал. Юдифь?
Тем временем гораздо более обеспокоенный, чем я готов был признать, я опустил банку и осмотрел разобранную постель. С учетом того, чем мы тут занимались последний час, было маленьким чудом, что эта развалина просто не разрушилась. Созерцание кровати навело меня на мысль, не слишком приятную по сравнению с моими воспоминаниями о теплой кожи Юдифи под моими губами и о том, как ее волосы щекотали мой пупок. По меньшей мере, я уснул сразу, и я предполагал, что она тоже. Если бы кто‑нибудь вошел и увидел нас в постели, спящих рука об руку…
Глупости! Эти все мои неожиданно приобретенные родственнички были мне безразличны, и тем более мне было безразлично, что они про меня могут сказать или подумать.
В задумчивости я поднял банку кока‑колы, поднес к лицу и уставился на нее, как будто, внимательно посмотрев на нее, я получу все ответы на свои вопросы, которые мне так бы хотелось услышать. И действительно, на какое‑то мгновение у меня перед глазами возникла картина, но она пропала слишком быстро, чтобы я мог ее внимательно рассмотреть. Все, что осталось, было нехорошее чувство, и, пожалуй, предчувствие воспоминания о чем‑то большом, куполообразном, под чем я двигался, преследуемый странными тенями и бьющимися крыльями…
Конечно, это было воспоминание о сумасшедшем ночном кошмаре, который мне приснился. А что еще?
Я испытующе смотрел на банку с напитком в моей ладони.
– Скажи же мне, дорогуша, – тихо сказал я. – Кто же тебя принес сюда?
Но банка не отвечала, и поэтому я вдруг почувствовал себя еще более беспомощным и сумасшедшим, чем до этого. Вот я стою здесь посреди ночи, в кальсонах, майке и одном носке и беседую с банкой колы! И я еще раздумываю над тем, как бы кто‑нибудь не вошел и не увидел нас с Юдифью, лежащих рядом в постели?
– Ну хорошо, – я многозначительно посмотрел на банку, нахмурив лоб, как школьный учитель, поставил ее рядом с ее пустыми сестрами на ночной столик и демонстративно скрестил руки на груди. – Если ты так туго соображаешь, то я вообще не буду тебя пить. Сама виновата. А потом выдохнешься!
С гордо поднятой головой я повернулся, нагнулся за моим вторым носком, и попытался, прыгая на одной ноге, надеть его. Это удалось менее чем за пять минут, и мне удалось даже не разбить носа. С джинсами и пуловером дело пошло быстрее, но по какой‑то причине я никак не мог найти свои ботинки. Наконец я обнаружил их, встав на колени и нагнувшись, под кроватью. Как они туда попали? Для того чтобы их достать, мне пришлось бы растянуться на брюхе около постели и потом снова подняться… Я подумал, как бы не начался опять приступ головокружения. Нет, только не это! Так что я вышел из комнаты в носках. В конце концов, здесь всего пара шагов до комнаты Юдифи.
Снаружи было абсолютно темно. Где‑то на другом конце коридора, примерно на расстоянии нескольких парсеков, горела какая‑то пятиваттная электрическая лампочка, но ее грязно‑желтый жалкий свет, казалось, только усиливает темноту вокруг. Я добыча, которая привлечет сюда целую армию голодных демонов‑привидений. Мысль, конечно, сумасшедшая, но именно она ударила мне в голову, когда я вышел в коридор. И это еще не все. Что это за голоса? Почти неуловимый, призрачный шепот, на грани слышимости, но все‑таки слышный, и шаркающие шаги, как будто что‑то входит, что‑то большое, ленивое, и оно медленно и неуклонно приближается.
Безумие. Вообще‑то я не склонен к таким нездоровым мыслям, но именно сейчас это было именно то, что пришло в голову. Этот зловещий ночной кошмар посеял какие‑то семена ужаса в мое подсознание, которые теперь проросли и охватывали меня своими ужасными лианами. Когда же придет время, когда я, наконец, вырвусь из этого замка с привидениями?
Или хотя бы из этого коридора. Мне нужна была сигарета, а может быть, мы с Юдифью продолжим то, что делали до этого? Это, скорее всего, лучшее, что можно придумать, чтобы провести ночь в этих проклятых руинах.
Я прошел чуть‑чуть вперед, ощупывая руками ближайшую дверь, пытаясь ее разглядеть, немного помедлил, прежде чем взялся за ручку двери. У меня в голове было полно сумасшедших мыслей, к тому же я вдруг почувствовал, что мне трудно припомнить самые банальные детали – говорила ли Юдифь, что она расположилась в соседней комнате? Вероятно. И даже довольно точно. Но довольно точно – это не значит точно, и как только я представил себе, что, возможно, попаду в другую комнату (а может быть, еще и в неподходящий момент – кто мне скажет, что Юдифь и я были единственные, кого посетила идея провести время вместе?), мне стало так нехорошо, что я приложил ухо к двери, чтобы некоторое время прислушаться. Что бы случилось, интересно, если бы в этот момент кто‑нибудь вышел в коридор и увидел бы меня…
Снова у меня возникло это жуткое чувство, что за мной кто‑то наблюдает, и в этот раз оно было таким сильным, что я испуганно обернулся и инстинктивно поднял руку, чтобы в случае чего защититься. Но конечно же в коридоре не было ничего, от чего я мог бы защищаться. Я был один, а вместе со мной была одна только темнота. Не было ничего, что бы подкрадывалось ко мне или готовилось к прыжку. Те монстры, которые, казалось, населяли это здание, находились в моем подсознании. Привет из сумеречной зоны, а вот и еще одна замечательная старая знакомая: моя мигрень. Она вернулась, не такая сильная, как в комнате, однако достаточно сильная, чтобы не оставлять никакого сомнения, что так просто она не пройдет. Со стоном я схватился большим и указательным пальцами правой руки за глаза – нельзя сказать, что это помогло, разве только я стал еще хуже видеть, – нажал на дверную ручку и вошел, не постучав. Уж если я попал в плохую ситуацию, не стоило отступать.
Дверь открылась далеко не бесшумно, она заскрежетала, как специально подобранный реквизит из старых фильмов ужасов, и хотя в коридоре было почти темно, внутрь комнаты все же проникло достаточно мрачного света, чтобы бросить мою собственную тень с нелепо искривленной рукой на кровать. Фильм ужасов, вторая серия. Похоже, этот проклятый кошмар оставил после себя неприятный подарочек, словно целая гроздь паучьих яиц, которые теперь вскрывались в моей голове и из них снова и снова выползали сотни крохотных, жутких монстров, которые радостно проникали в мои мысли.
Комната была совершенно пустой. Обстановка в ней была приблизительно такой же «роскошной», как и в моих апартаментах по соседству, только постель была нетронутой, простыни и покрывало были застелены так ровно, как их оставил последний жилец этой комнаты двадцать или двадцать пять лет назад. В этом чулане был затхлый воздух и стоял тот же застарелый запах, что и в моей комнате, а за узким окном под самым потолком зияла та же самая ватная темнота. В какое‑то мгновение мне показалось, что я что‑то вижу там, какое‑то легкое движение, которому не могло быть никакого объяснения, но ощущение мгновенно исчезло, так что я так и не смог понять, то ли оно было, то ли мне просто показалось. Может быть, это одна из летучих мышей, которых так боялась Юдифь, а может быть, тень, которую отбрасывали пауки в моих собственных мыслях. Больше я туда не смотрел. Юдифи здесь нет и, по всей видимости, не было. Это было странно, потому что я был на сто процентов уверен, что она недавно говорила, что заняла именно соседнюю комнату. Может быть, я просто пошел не в ту сторону?
Я снова вышел в коридор, закрыл за собой дверь, изо всех сил стараясь не греметь, не знаю, по какой причине, но мне это показалось важным, как будто какая‑то часть меня боялась потревожить кого‑то, кто притаился за моей спиной в темноте и наблюдал за мной. Это что‑то было чем‑то чуждым, но чем именно – я не мог сказать.
Что это, свет электрической лампочки? Где‑то в этих развалинах должен быть генератор, который поставляет ток, однако, если учесть, как Карл обслуживает это здание, я не удивлюсь, если этот запасной агрегат вот‑вот окончательно выйдет из строя. Некоторое время я внимательно всматривался в соответствующем направлении, однако вскоре пришел к отрицательному ответу. Сюда проникало слишком мало электрического света. Еще чуть‑чуть, и можно было назвать это полной темнотой.
Я почувствовал, как на моей шее встали дыбом волоски. Одна лишь мысль, что в полной темноте я должен петлять в этих старых развалинах, была ужасной. Нельзя сказать, что я боялся летучих мышей, темноты или даже привидений или был подвержен какому‑то другому безумию. В конце концов, я цивилизованный европеец с хорошим образованием, который к тому же вырос в США и видел достаточно научно‑популярных фильмов и читал соответствующие книжки, чтобы иметь основание считать эти страхи иррациональными. И я был слишком разумным, чтобы поддаваться им. Слишком разумным. Очень разумным это определенно.
Если я чего‑то и боялся, так это упасть с лестницы в темноте и сломать себе шею. Все остальное – это абсолютно иррациональные страхи, примитивные дикие страхи, страхи дикарей, которые любое движение могут принять за что угодно, и не знают, то ли это их собственная тень, то ли какое‑то большое, ужасное чудовище с горящими глазами и огромными острыми зубами. Это не мои страхи. В конце концов, я знаю, кто я!
Упражнение помогло, да настолько, что я чуть не начал легкомысленно насвистывать, когда пошел дальше по коридору.
Я ошибся. Свет шел не из‑под одной из дверей, источник света был на лестнице. Где‑то внизу горел свет, а когда я на мгновение остановился и прислушался, мне показалось, что я даже слышу голоса, по крайней мере, какое‑то тихое бормотание, которое могло быть голосами нескольких людей. Со смесью смущения и беспочвенного, но становящегося сильнее с каждым шагом нехорошего предчувствия я шел все дальше, спустился по лестнице и начал пересекать широкий холл, через который меня вел падающий из кухни широкий луч света. Бормотание превратилось в отчетливо слышные голоса, которые можно было легко различить. А чего я еще мог ожидать?
Каменные плитки, которыми был выложен пол холла, были ледяными, я ощущал это своими необутыми ногами. Я проклинал себя за то, что в своей комнате не потратил несколько секунд и не достал из‑под кровати ботинки, но было уже глупо возвращаться.
Бормотание на кухне вдруг было прервано громким взрывом смеха. Эд – это уж точно. Боковым зрением я увидел дверь во внутренний двор. Что‑то изменилось, не настолько, чтобы я остановился, но я несколько замедлил свой шаг и повернул голову. Дверь была открыта настежь. Странно – я совершенно точно помнил, что мы ее закрыли и заперли. Может быть, Карл еще раз приходил, чтобы принести что‑нибудь или сделать. А может быть, кто‑то из них просто открыл ее, чтобы подышать свежим воздухом, да забыл закрыть за собой.
Стоило мне войти, как беседа за столом прервалась так же резко, как только что раздавшийся смех Эда, и все присутствующие – а здесь были абсолютно все – повернули головы или повернулись на стульях, чтобы уставиться на меня. И с таким выражением лиц, что мне это абсолютно не понравилось.
– Хэлло! – сказал я – не самое интеллигентное приветствие, если подумать, однако единственное, что мне пришло в голову в этот момент. – А что, есть… какая‑то причина для этого полуночного собрания?
– Конечно, – осклабился Эд. – Мы ждали тебя. Я уж потерял надежду, что ты придешь. Но теперь мы все снова в сборе, все члены нашей новой дружной семьи.
Его ухмылка стала еще шире.
– Добро пожаловать в Клуб любителей сновидений.
Я бросил на него косой взгляд и, решив быть благоразумней и игнорировать его слова, направился к свободному месту рядом с Юдифью. Удивительным образом она избегала моего взгляда, что не меняло того факта, что выглядела она совершенно потрясающе. Хотя Элен, по всей видимости, совершенно не случайно стояла за своим стулом и явно демонстрировала, как фантастически она выглядит, причем любой бы заметил, что она это сознает. На ней была надета облегающая, темно‑красная узорчатая пижама, закрывающая все тело и вместе с тем предоставляющая фантазии наблюдателя довольно пищи, и что‑то такое она сделала со своими волосами: они напоминали непогасшее ярко‑красное пламя, льющееся ей на плечи. Рыжеволосая колдунья, она была просто обворожительная женщина, а я все‑таки всего лишь мужчина.
И, тем не менее, этот раунд однозначно завершился победой Юдифи, Это была нечестная борьба. Рядом с Элен любая другая женщина выглядела бы как Золушка, или, если выражаться в терминологии самой Элен, неплохо было бы посоветовать Мисс Суперженщине повнимательнее изучить предпочтения мужчин. Недостойно побеждать беззащитного противника, а сострадание и симпатия зрителя скорее достаются проигравшему.
На Юдифи теперь была надета длинная шелковая ночная сорочка, которая открывала тела не больше, чем пижама Элен, и, тем не менее, производила впечатление, будто она прозрачная, а волосы она как‑то взъерошила, что, вероятно, казалось ей просто практичным, однако выглядело невероятно привлекательно. И, несмотря на все это, пышечка (я уже намеревался даже в мыслях не употреблять это слово, потому что, во‑первых, это невежливо, а во‑вторых, существовала опасность, что когда‑нибудь я могу проговориться), то есть Юдифь, не была бы Юдифью, если бы она не допустила оплошность в стиле. Сверху на эту изысканную и тщательно подобранную ночную рубашку она накинула расстегнутую мужскую рубашку. Мою рубашку.
Кроме того, в этом одеянии она не выделялась. Я тоже был одет не ахти, а Эд был в боксерских шортах, спортивной майке, примерно на два размера большей, чем надо, а ля Брюс Уиллис, и в белых носках почти до колен, разумеется без своих смешных ковбойских сапог, а чтобы полностью довершить впечатление, на шее он носил цепочку, на которой висели два металлических жетона, вроде тех, что носят солдаты. Стефан был одет примерно так же небрежно – бермуды, майка и спортивные туфли, с той только разницей, что этот прикид ему вполне подходил, а Мария… Мария была в своем репертуаре. На ней была надета невзрачная пижама в цветочек, а сверху обтрепанный старый халат, который мог бы в принципе сойти за дорогую вещь, сохраненную как память о давно прошедших отношениях, если бы вообще она способна была хоть на какой‑то вид отношений… Ее волосы были в беспорядке, выглядела она такой усталой, что казалось, она относится к той добропорядочной части населения, которая постоянно ложится в постель до полуночи, чтобы назавтра встать с петухами. Или до петухов, чтобы их разбудить.
– Что, тебе тоже не спится? – спросил Эд, который, наконец, сообразил, что я не доставлю ему удовольствия, отвечая на его глупое замечание.
– У меня голова разболелась, – ответил я.
– Ну да, и ты сюда спустился, потому что здесь как раз сто пудов есть отличный шкафчик с медикаментами, понимаю, – ехидно заметил Эд.
Против своей воли я уже приготовился к резкому ответу, но Элен опередила меня.
– Я могу дать тебе таблетку аспирина, – сказала она.
– Спасибо.
Аспирин. Отличная идея. Последние несколько минута практически позабыл про мою головную боль, но это не означало, что она прошла. Я заметил, как Эд поглядывает то на меня, то на Юдифь двусмысленными взглядами, злобно глянул на него, демонстративно повернулся и взял Юдифь за руку.
Ее реакция потрясла меня. Она взглянула на меня так, как будто ей это было неприятно. Я что, что‑то неправильно понял?
Прежде чем я смог спросить ее об этом и, возможно, окончательно выставить себя дураком, между мной и Юдифь нагнулась над столом Элен, чтобы поставить на стол стакан воды, она загородила от меня Юдифь, и очень может быть, сделала это намеренно.
– Я что‑то пропустил? – спросил я.
– Мария думает, что она что‑то слышала, – сказал Стефан.
Несколько мгновений я собирался с мыслями. Если я не ошибаюсь, у Марии была комната рядом с Юдифью. Я могу себе приблизительно представить, что она слышала, и я внутренне подготовился к одной из глупых сентенций Эда. Но, к моему удивлению, он молчал, только его ухмылка стала шире. Если мне суждено победить в этих гонках и выйти победителем из этой абсурдной истории, я начищу этому выродку пятак, как только все выяснится.
Ну а если нет, то все равно начищу.
– Ну и? – я обернулся, чтобы взглянуть на Марию. Она сидела с ногами на стуле, подтянув их к себе и крепко обнимая обеими руками свои коленки. Дело еще не дошло до того, чтобы она туда‑сюда раскачивалась на стуле, но выглядела она очень испуганной, а в ее взгляде была такая пустота, что у меня на спине выступил холодный пот.
Элен достала большую круглую таблетку, кинула ее в стакан с водой, который она поставила передо мной, и наблюдала, как она медленно рассасывается, образуя миллионы пузырьков газа.
– Ты хорошо поспал?
Юдифь заговорщически улыбнулась. Она знала, при каких обстоятельствах я уснул, и у меня было явное чувство, что не только она… Я почувствовал, что мне бросилась кровь в лицо. Не хватало мне еще покраснеть как подростку. Внутренне сжавшись, я ждал, что это как‑то прокомментирует Эд, но он странным образом пропустил эту возможность.
Я глотнул из стакана, прежде чем ответить Юдифи. Я сразу почувствовал, что это не аспирин, еще в то же самое мгновение, как жидкость очутилась в меня в горле. Но что бы это ни было, оно подействовало. Лекарство еще не достигло моего желудка, а я уже почувствовал, что тупое давление в моей голове прекратилось. Я сделал еще глоток, больше первого, демонстративно скорчил гримасу и одним махом опустошил стакан. В глазах Элен вспыхнули веселые искорки, однако, к моему облегчению, она воздержалась от комментария, только взяла стакан из моей руки и молча поставила его обратно на стол. Хороший мальчик.
– Хорошо поспал? – я осторожно покачал головой. – Не особенно, если честно.
– Это меня не удивляет, – сказал Эд.
– Как и все мы, – чуть ли не с излишней поспешностью добавила Элен. Я не видел ее в этот момент, но могу поручиться, что она бросила на Эда прямо‑таки сердитый взгляд. – Мария первая проснулась.
– Проснулась от чего?
– От кошмара, – ответил Эд. – Она первая пробудилась от нашего общего кошмара, если уж быть совсем точным, хитрец.
– Эд, ну пожалуйста! – вздохнула Элен. Она сердито посмотрела на него и снова наклонилась над столом между мной и Юдифью, как и в прошлый раз, но на сей раз затем, чтобы взять пачку «West», которая лежала на столе, и закурить сигарету. – Ведь ты видел кошмар, не так ли?
Прежде чем ответить, я тоже достал сигарету и прикурил от сигареты Элен.
– Ну и?
Элен слащаво улыбнулась.
– Бьюсь об заклад, тебе снилась эта крепость, и ты убегал от каких‑то преследователей.
Все остальные прямо сверлили меня своими голубыми глазами. Только теперь мне пришло в голову, что у них у всех голубые глаза. Ясные, небесно‑голубые глаза… как и у меня. Но, в конце концов, все мы дальние родственники, пыталась меня успокоить рациональная часть моей личности. Кроме того, в данный момент это не играло никакой роли.
Элен выпустила в мою сторону клуб дыма.
– Тебя безжалостно травили. И там был огонь… Ты побежал к крепости… Преследуемый этим кровожадным сбродом… И тут эта дверь…
– Откуда ты знаешь? – растерянно спросил я. Я автоматически взглянул на Юдифь, но она в ответ лишь многозначительно пожала плечами, а Эд сказал с ухмылкой:
– Не беспокойся, ты не разговаривал во сне. А если и разговаривал, она нам ничего не рассказывала.
Я был так смущен, что даже не нашелся, что на это ответить, только снова обратился к Элен:
– Что… что все это значит?
– Ну, – спросила она, – я права?
– Откуда ты знаешь? – еще раз спросил я.
– Она знает это, – кивнула Мария в сторону Элен, – потому что все мы видели один и тот же сон. Абсолютно одинаковый.
– Это какая‑то шутка, – сказал я. Я попытался улыбнуться, но это прозвучало скорее жалобно. В поисках поддержки я обернулся к Юдифи, но она только безмолвно кивнула мне в ответ.
– Никому из нас в данный момент не до шуток, малыш, – сказал Стефан.
– Но это совершенно невозможно, – возразил я. Еще десять секунд назад я бы душу продал за одну затяжку, а теперь я забыл, что у меня в зубах торчит зажженная сигарета, внезапно задохнулся дымом и сильно закашлялся. Элен презрительно сдвинула брови, и я практически услышал злорадную усмешку Эда. Юдифь два или три раза стукнула мне ладонью между лопаток, нельзя сказать, чтобы это помогло, но после последнего удара она не убрала руку, а оставила ее на загривке, что вызвало чрезвычайно приятное, но в данный момент абсолютно нежелательное ощущение легкой чесотки. Мне стоило некоторого труда не скинуть инстинктивно ее руку, тем более что в глазах Элен появилось новое, совершенно недвусмысленный, насмешливый блеск. А, с другой стороны, почему бы и нет? Вероятно, я и так единственный в этом помещении, кто всерьез воображает, что мало кто знает, в каких обстоятельствах я уснул.
– Давайте‑ка помедленнее, – сказал я после того, как мне удалось наполовину восстановить свое дыхание и я смог еще раз затянуться, что чуть не вызвало еще один более сильный приступ кашля. – Итак, у всех у нас был ночной кошмар. Это, конечно, необычно, но, с другой стороны… – я озирался в поисках поддержки. – У нас у всех был стресс. К тому же этот замок с привидениями…
– Так ты думаешь, что у нас был одинаковый кошмар потому, что все мы получили одинаковый стресс в течение предыдущего дня и получили одинаковый травматический опыт. – Мария выглядывала из‑за края большой чайной чашки, которую она держала возле своего лица как какой‑то щит. Она задала вопрос в таком тоне, что нельзя было не заметить, что она с большим сомнением ожидает утвердительного ответа, как, впрочем, и все остальные.
– Ну, приблизительно, – согласился я.
– Ты, вероятно, не расслышал, дорогой, – сказала Элен. Юдифь бросила на нее сердитый взгляд, который Элен, конечно же проигнорировала. – Мы не просто все видели кошмар. Нам снилось одно и то же. Совершенно одно и то же.
– Это абсолютно невозможно, – горячо ответил я. И кроме того, так оно и было. Ведь Элен ничего не говорила о Мириам. Почему ты делаешь это со мной?
Элен демонстративно закатила глаза. Она отступила на один шаг назад, нахмурила лоб и внимательно посмотрела на сигарету, которую держала между пальцами, затем воспользовалась случаем и еще раз нагнулась над столом между мной и Юдифью, чтобы стряхнуть с сигареты пепел в пепельницу, да так энергично, что вокруг полетели искры.
– Давайте подойдем к этому строго аналитически, – сказала она. – Давайте воздержимся от дикой фантазии и просто разберем все факты, – она медленно обводила взглядом всю нашу компанию. – Якобы все мы между собой родственники, однако до этого момента ни разу не видели друг друга и даже ничего друг о друге не слышали.
– А что насчет нашего общего сна? – спросила Мария.
– А ничего, дорогуша, – с улыбкой парировала Элен. – Или наоборот все. Я просто пытаюсь перечислить все известные нам факты. Возможно, так найдется какой‑то общий знаменатель.
– Психология для начинающих, – прошептала Юдифь. – Первая глава, первый абзац.
Она сказала это очень тихо, но, тем не менее, Элен услышала ее слова. На какую‑то долю секунды в ее глазах блеснуло нечто, что я мог бы только назвать чистой ненавистью, но Элен в мгновение ока овладела собой.
– Чтобы выяснить все раз и навсегда, – сказала она сдержанно и с улыбкой, однако чуть‑чуть холоднее, чем минуту назад, – я хирург, а не психолог. Я такого же мнения об этих инженерах человеческого мозга, как и вы. Меня интересуют факты и только факты.
– Хирург? – Мария выглядела удивленной.
– Совершенно верно, – осклабившись, ответила Элен. – Знаешь, дорогуша, я очень люблю резать!
И, вероятно, для этого ей даже не нужен скальпель, подумал я. Довольно было ее острого языка. Я предусмотрительно не стал высказывать эту мысль. Да это и не было нужно.
– Итак, еще раз с самого начала, – продолжала Элен. Ее взгляд неприятно долго и пристально остановился на мне. – Еще несколько часов назад никто из нас не был знаком друг с другом, хотя мы, как выяснилось, родственники между собой. С другой стороны, если посмотреть на нас, можно заметить известное сходство в нашем фенотипе.
– Фенотипе, – эхом отозвался Эд.
– Это родство, – объяснила Элен. При этом она закатила глаза еще больше. – Фамильное сходство, если тебе это слово больше нравится, Эдуард.
Эд ухмыльнулся еще шире, глянул на Элен, потом на Юдифь, затем снова на Элен.
– Ну я бы не сказал, что вы, то есть мы, так уж похожи.
– Ну и слава богу! – пробормотала Юдифь.
Элен со вздохом покачала головой.
– Я это уже заметила, – сказала она. – Однако для научного наблюдения имеют значение несколько другие вещи, чем первое внешнее сходство, это вам понятно? Например, у всех у нас голубые глаза, – она взглянула на Юдифь. – И почти все светловолосые.
– Ну если этого достаточно, то в этой стране у меня есть еще около пяти миллионов родственников, – заносчиво ответила Юдифь. – Мне казалось, мы должны оставить уровень дикой фантазии и заняться сухими фактами.
– А как же все‑таки быть с нашим общим кошмаром? – спросила Мария. Она резко повернула голову. – То, что шесть людей видели практически идентичный сон… Я, конечно, не ученый, но я понимаю, что здесь явно что‑то не так.
– Вероятно, это замок с привидениями, – Эд явно не упускал возможности попаясничать. Но никто не реагировал.
– И потом еще эти головные боли, – продолжала Мария. Головные боли? Я инстинктивно отстранился от Юдифи, и обернувшись всем корпусом к Марии, вопросительно посмотрел на нее.
– С тех пор, как мы попали в эти забытые Богом руины, у меня то и дело приступы мигрени, – заявила она. Мне показалось, что она правильно поняла мой взгляд. – Ведь у тебя тоже?
Я кивнул.
– Да, но это ни о чем не говорит. У меня всегда были приступы мигрени, с самого детства. Пожалуй, они стали сильнее с тех пор, как мы здесь.
Да, сильнее и чаще.
– Это стресс, – констатировала Элен. – В этом нет ничего экстраординарного. Стресс часто является причиной мигрени.
– Возможно, – сказал Стефан. – Но есть еще кое‑что, – на несколько мгновений он замолчал. Казалось, он подыскивает нужные слова. Когда он снова заговорил, это звучало жутковато. Казалось, ему самому неприятно то, что он говорил. – Чувство, что то, что происходит, кажется хорошо знакомым. Я понимаю, это звучит как безумие, но с тех пор, как я сюда приехал, у меня не проходит чувство, будто все, что здесь происходит, я уже когда‑то переживал.
– Поверь мне, крепыш – я бы знал, если бы мы уже когда‑то виделись, – ехидно заметил Эд.
Но Стефан не обратил на это внимания.
– У меня такое чувство, что я уже был тут когда‑то, – настаивал он. – Я имею в виду вот что: я знаю, что я не был ни в этом городе, ни в этом здании. И в то же время…
Он прервал свою речь и растерянно пожал плечами.
– Дежавю, – веско объявила Элен. – Нечто подобное часто происходит. Для этого есть даже научное объяснение.
– Да неужели? – иронично спросила Юдифь.
– Вам это интересно? – Мисс Всезнайка конечно же не ожидала никакого ответа, она скрестила руки на груди и продолжила противным менторским тоном: – Причина этого очень простая. Человеческий мозг состоит из двух полушарий, которые в совокупности образуют единство, при этом, однако, работают абсолютно независимо друг от друга. И иногда происходит такое, что одна половина воспринимает только что пережитый опыт и тут же перерабатывает его в воспоминание, в то время как вторая половина только начинает этот опыт воспринимать. И в это время человек испытывает чувство, что он уже переживал это раньше. Так что по сути дела это совсем просто.
– Мне кажется, это просто безумие, – проворчал Эд.
– Да, я тоже думала об этом, – ответила Элен. – Я не утверждаю, что именно так и было. Просто есть такая возможность. Но есть и другая…
– Какая возможность? – голос фон Туна не только прервал нашу высоконаучную дискуссию, он так неприятно врезался в мои мысли, что я испуганно всплеснул руками, уставился на вошедшего старика и стоял так битых десять секунд, словно в комнату вошло привидение замка, о котором мы только что говорили.
Однако в нем было еще меньше пугающего, чем накануне. Как раз наоборот. Старик производил впечатление карикатуры на благородное ничтожество из фильмов пятидесятых годов. На нем был надет поношенный красный халате вышитым гербом на нагрудном кармане, под ним – полосатая пижама, которая наверняка могла бы произвести впечатление шикарной в пятидесятых годах прошлого столетия. Впечатление довершали разношенные: войлочные туфли, из которых трогательно выглядывали хрупкие лодыжки.
– Могу я узнать, что означает это столпотворение? – в голосе фон Туна послышалось эхо его прежнего могущества. Мне показалось, что это нечто большее, чем голос учителя, который привык, чтобы его слушались. Возможно, этот чудной старый хрыч в действительности был не так прост, как старался показать. Он как минимум представляет из себя нечто большее. Это не было поведение наивного старомодного поверенного, уж как пить дать.
– А ты как думаешь, старичок? – спросил Эд с ухмылкой. Он обвел всех присутствующих повелительным жестом, призывая всех помалкивать. – Мы никак не можем решить, как разбиться на пары, чтобы выполнить условие этого дурацкого завещания.
– Что? – непонимающе захлопал глазами фон Тун.
– Ну это же ясно, – язвительно сказал Эд. – Каждый из нас хотел бы завалиться в койку с такой классной Элен. Вот мы и должны между нами, мальчиками, решить, бросить жребий при помощи бутылочки, или по‑старомодному, решить спор при помощи дуэли на внутреннем дворе.
– Это вовсе не соответствует действительности, но что‑то в этом есть, – спокойно сказал Стефан. Прежде чем Эд продолжил говорить свои непристойности, Стефан встал, сделал шаг в сторону, чтобы отставить от стола один из дешевых пластиковых стульев. – Садитесь. Может быть, кофе?
– Кофе? – фон Тун растерянно заморгал, он показался мне в этот момент еще более смущенным и беспомощным, чем вечером, и достал из кармана своего халата старомодные часы на цепочке. Когда он открыл крышку этого антикварного шедевра, раздался сухой щелчок. – Это в такое‑то время?! Господи боже мой, почти полночь, вы знаете вообще об этом?
– Надеюсь, мы вас не разбудили, – быстро проговорила Юдифь. – Мы же не слишком шумели?
– Я и без того не мог уснуть, – ответил фон Тун. – Вы знаете, в моем возрасте потребность во сне значительно снижается. И все же я попросил бы вас всех вернуться в свои комнаты. Завтра нам предстоит очень напряженный день.
Он обвел нас всех по очереди взглядом, будто бы ожидал, что мы все вскочим со своих мест и поспешно разбежимся по комнатам. Но так как этого не произошло, он выглядел разочарованным и даже слегка рассерженным.
– Возможно, это и является причиной того, почему мы не можем уснуть, – ответила Юдифь. – Мы, видите ли, все взволнованы, надеюсь, понятно, почему?
– Конечно, разумеется, – ответил фон Тун таким тоном, который явно показывал, что он вовсе не понимал и не собирался понимать. – И, тем не менее, я настаиваю, чтобы вы прекратили эту полуночную беседу и вернулись в комнаты.
Он оторвал свой взгляд от Юдифи и внимательно осмотрел всю комнату таким взглядом, будто бы он искал нечто определенное. Нет, это неточно. Скорее, он осматривал комнату, боясь наткнуться на нечто определенное, чего, однако, не случилось.
«А почему, собственно? – словно говорил взгляд Элен. – Ты что, не хочешь, чтобы мы додумались до чего‑то определенного?» Она не произнесла этих слое, но по реакции окружающих я видел, что я был не единственным, кто услышал их. Должно быть, наши мысли работали в одном направлении.
Но вот что странно: не только Мария, а через несколько мгновений Юдифь и даже Эд послушно поднялись со своих мест, и я, наконец, обескураженно отметил, что и я сам встал, правда, последним, вынул сигарету изо рта, раздавил ее в пепельнице, вышел из‑за стула и аккуратно задвинул его на место. Фон Тун мог выглядеть как комический персонаж, – возможно, он даже нарочно своим поведением усиливал это впечатление, – и при этом он излучал такой авторитет, которому даже Элен ничего не могла противопоставить. Но, может быть, она этого даже и не хотела.
– Прошу вас, не поймите меня неправильно, – сказал фон Тун. – Мне, разумеется, вовсе не хочется давать вам какие‑то указания, но всем вам завтра понадобится свежая голова. – Он замолчал, подыскивая нужные слова, и продолжил с намекающей и совсем не уверенной улыбкой: – Кроме того, в этом здании вовсе не безопасно передвигаться в темноте.
– Потому что нас сзади может схватить привидение? – спросил Эд.
– Здание находится в не слишком хорошем состоянии, – ответил фон Тун совершенно серьезно. – Я бы не рекомендовал вам самовольно разведывать здешнюю обстановку. Не то чтобы это было действительно опасно, но не следует подвергать себя излишнему риску, не так ли?
– Например, риску собираться без присмотра в одной комнате? – прошептала Юдифь. – Он что, боится, что мы до чего‑то докопаемся?
– Нет, барышня, я не это имел в виду, – недовольно ответил фон Тун. – Я бы очень не хотел, чтобы с вами что‑нибудь случилось. Мне кажется, вам не хотелось бы провести, быть может, самый главный день в вашей жизни в больнице со сломанной ногой, или я не прав?
Юдифь явно вздрогнула, а я посмотрел с замиранием сердца на фон Туна, разинув рот. Ведь Юдифь сказала это тихим шепотом. Она стояла ко мне так близко, что я чувствовал аромат ее духов, и тем не менее он как‑то разгадал ее слова. Или у него были уши как локаторы.
– Я ничего такого не думала, – пробормотала Юдифь, запинаясь. – Я просто хотела сказать, что…
– Я думаю, мы должны последовать совету господина фон Туна и пойти спать, – прервала ее Элен. – Мы все очень устали и, естественно, раздражены. Нам не помешает пару часов поспать. Утро вечера мудренее.
Она улыбнулась своей фирменной невозмутимой улыбкой, но взгляд, которым она сверлила Юдифь, был едва ли не умоляющим. Возможно, Элен думала то же самое, что высказала Юдифь, но на этот раз я был на стороне Элен: что‑то в этом поверенном было не так, но мы не должны себя выдавать, пока он здесь. Вероятно, лучшее, что мы могли сделать, это повести себя как послушные дети и пойти спать, чтобы затем позже снова собраться, если будет нужно.
– Поверьте, я не хотел… – начал было фон Тун, но, заметив, что дальнейшие объяснения могут только ухудшить ситуацию, запнулся, недоговорив фразы. Эд уже приготовился к тому, чтобы сделать одно из своих никому не нужных замечаний, но в последний момент поймал предостерегающий взгляд Элен и ограничился пожиманием плеч и кривой ухмылкой. Вместо того чтобы выглядеть еще большим дураком (если это вообще было возможно), он вернулся к столу, взял громоздкий фонарь, который лежал на нем, и включил его. Пока фонарь поворачивался в руке Эда и шарил по комнате, его свет показался мне очень бледным и слабым, однако когда он направил его луч на открытую дверь за спиной фон Туна, он превратился в сверкающий меч, рассекающий темноту в холле. Зрелище было скорее тревожное. Как это уже случалось здесь со мной, этот свет производил обратное действие, вместо того чтобы разгонять черноту, наполнявшую вестибюль, он делал ее еще ужаснее. Он превращал ее в какую‑то новую субстанцию, в которой, казалось, что‑то шевелится…
Я пытался внутренне посмеяться над этой мыслью, которая, в сущности, и была смешной, однако это мне почему‑то не удавалось, к тому же мне показалось, что я не единственный, кто испытывает такие ощущения. Мария еще больше приподняла свои и без того напряженные плечи и несмелыми шажками направилась к двери вслед за Эдом и Стефаном. Юдифь еще плотнее прижалась ко мне и инстинктивно схватила меня за руку. Я отстранился от нее не потому, что ее прикосновение было мне неприятно, просто мне не хотелось выглядеть комично, возвращаясь рука об руку с Юдифью в ее комнату, особенно под взглядом фон Туна. Юдифь нахмурила лоб и выглядела слегка смущенной, но ничего не сказала и отодвинулась от меня подальше. Ничего, позже, когда мы окажемся в комнате, я объясню ей свое поведение.
Шаркающими шагами фон Тун первым покинул кухню и как только оказался в вестибюле, сделал шаг в сторону, без всякого сомнения, лишь затем, чтобы пропустить вперед Эда и всех остальных, которые передвигались гораздо быстрее. И, тем не менее, у меня было жуткое чувство, будто он нарочно вышел из освещенного коридора, как горбатый, злой, старый гном из другого измерения, который мог находиться лишь в кромешной темноте. Я отогнал эту мысль и пошел быстрее, и мы с Юдифью почти вплотную друг за другом вышли из кухни последними.
Внезапно что‑то зашуршало, Эд испуганно остановился и высоко поднял свой фонарь. Несколько мгновение тонкий луч метался в темноте по коридору, казалось, в какое‑то мгновение он высветил нечто, но оно исчезло так быстро, что мы ничего не успели понять, но не так быстро, чтобы мы ничего не заметили. Это было нечто маленькое, летающее.
Юдифь издала сдавленный крик и инстинктивно вцепилась в мою руку, даже Элен испуганно вздрогнула и высоко подняла голову.
– Что это было?
– Ничего.
Эд шуровал лучом фонаря в темноте, но порхание не повторилось. И тем не менее шорох был все еще слышен. Что‑то двигалось над нами в темноте.
– Друзья, прошу вас, – голос фон Туна был такой же слабый, как и раньше, но в почти кромешной темноте, которая нас окружала, он прозвучал иначе, как‑то странно угрожающе. – Здесь нет ничего, чего можно было бы бояться. В худшем случае пара летучих мышей.
– Летучих мышей?! – раздался испуганный резкий шепот Юдифи, и я готов был оторвать голову этому фон Туну за его последнее замечание.
– Они гнездятся в старой башне, – пояснил фон Тун. – Иногда одна‑другая попадают в здание по ошибке, но я вас уверяю, они совершенно безобидны.
– Летучие мыши? – в голосе Юдифи слышалась уже настоящая паника. – Я… я ненавижу летучих мышей! – прохрипела она. Она еще крепче вцепилась в мое плечо, да так, что мне стало даже довольно больно, а по пульсации в кончиках ее пальцев Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце.
– Им не следовало бы здесь находиться, – ответил фон Тун. – Эти звери абсолютно безобидны, тем не менее они наносят солидный вред, а продукты их жизнедеятельности не только неаппетитны, но и негигиеничны.
Казалось, я вижу, как на его лбу появилась недовольная складка.
– Да и как, собственно, они могли здесь появиться? Я дал строгое указание… – он прервал свое сердитое бормотание, и я услышал, как он возится где‑то в темноте. – Вот, видите, дверь открыта. И это при том, что я дал строжайшее указание: при любых обстоятельствах и всегда двери должны быть заперты! Даю слово, что завтра утром я сделаю Карлу строгий выговор!
– Ну, не преувеличивайте, – протянул Эд. – В конце концов, это всего лишь летучая мышь, а не вампир.
Вероятно, это было задумано как острота, но никто не засмеялся, а я снова почувствовал, как Юдифь вздрогнула и еще сильнее вцепилась в меня.
Прошла секунда. И тут трепыхание и шелест возобновились, только на этот раз ближе, осязаемее, и в следующее мгновение Юдифь оглушительно закричала. Она так стиснула мое плечо, что я почувствовал, как ее ногти царапают мне кожу и по руке вниз стекают теплые струйки крови. Но не успел я хоть как‑то отреагировать на эту боль, как Юдифь вырвалась и бросилась прочь от меня, не переставая кричать. Я инстинктивно выставил руку ей вслед, пытаясь схватить ее, но хватая пустоту, покачнулся вперед и чуть не потерял равновесие от неловкого движения. Пытаясь не упасть, я шагнул в сторону. Где‑то слева от меня я услышал непонятное торопливое бормотание Эда, и через несколько мгновений он стал размахивать своим фонарем вокруг, и тут – тут к крику Юдифи присоединились все остальные.
Фон Тун обманул нас. В этом замке водились монстры, и один из них с ужасными зубами и когтями набросился на Юдифь.
Эд испуганно запыхтел, и фонарь в его руках задрожал, от этого мерцающего света зрелище, представшее перед нашими глазами, было еще ужаснее. Словно оживший фрагмент нашего ночного кошмара. В волосах Юдифи висело что‑то черное, трепещущее, обретший плоть ночной кошмар с темно‑коричневым мехом, плоским носом, огромными ушами и длинными кожаными крыльями, которые неистово бились. Огромные, блестящие красные глаза кровожадно смотрели на нас, и я увидел острые как бритвы клыки, которые блестели как крошечные, хорошо заточенные скальпели. Казалось, мое сердце вот‑вот вырвется из груди, и на несколько секунд время словно остановилось.
Но вот чары развеялись. Эд взял себя в руки, луч прожектора перестал дрожать, и он направил его точно на Юдифь, мое сердце не остановилось, а продолжало биться, а кровожадный вампир превратился в то, чем он и был с самого начала – в малюсенькую, с детскую ладошку летучую мышь, скорее забавную, нежели ужасную, и в сто раз более напуганную, чем все мы, вместе взятые.
Юдифь пронзительно кричала, нелепо раскачивалась и обеими руками лупила несчастное животное, которое, вероятно, зацепилось когтями за ее волосы и запуталось. Она могла бы без всякого труда просто снять эту летучую мышь со своей головы и выкинуть, но она не отваживалась даже дотронуться до нее. С истерическим воплем она несколько секунд металась из стороны в сторону, а затем бросилась через открытую дверь во двор.
Наконец я очнулся от своего оцепенения и неловко кинулся за Юдифью, хриплым голосом крича ей вслед:
– Юдифь, ради бога, остановись! Это всего лишь летучая мышь!
Конечно, она даже не слышала моих слов, а с каждой минутой впадала во все большую панику. А летучая мышь с каждым мгновением все сильнее хлопала крыльями, которые с каждым ударом били Юдифь по лицу, словно тощие кожаные руки. Она пыталась вырваться, но ее когти крепко запутались в волосах Юдифи, и единственным результатом ее попыток вырваться были две темно‑красные струйки крови, которые стекали по лбу Юдифи.
– Остановись! Бога ради, остановись!
Вопреки моим просьбам, Юдифь бежала все быстрее, одержимая паникой, она натолкнулась на дверную раму и, казалось, она скорее упадет и скатится по лестнице вниз, нежели успешно сбежит с нее. А мы, включая фон Туна, который каким‑то непостижимым образом не только возглавил нашу колонну, но и передвигался значительно быстрее всех нас, вслед за ней посыплемся с лестницы.
– Остановитесь, пожалуйста! – кричал он ей вслед. – Барышня, остановитесь же! Это всего лишь безобидная летучая мышь! Я сниму ее!
Юдифь не останавливалась, она наткнулась бедром на каменные перила лестницы, каким‑то чудом удержала равновесие и на этот раз и помчалась вниз по лестнице. Тем временем летучая мышь высвободила из волос одну лапку и забила крыльями еще сильнее. Я буквально слышал хлопки, с которыми она хлестала по лицу Юдифи. Освободившейся лапкой она в испуге дергала в воздухе и, задевая Юдифь по лбу, оставляла на нем красные кровавые полосы.
– Только не туда! – пронзительно воскликнул фон Тун. В его голосе слышался смертельный ужас. – Умоляю вас, ТОЛЬКО НЕ НАПРАВО!
Но напрасно. Юдифь как раз достигла подножья лестницы и направилась как раз туда, куда ее так настоятельно просил не бежать фон Тун. В это мгновение я вдруг почувствовал, как в дежавю, то, что должно было сейчас произойти.
Юдифь споткнулась. Каким‑то невероятным очередным усилием летучая мышь вырвала из ее волос свою вторую лапку и с оглушительным визгом вспорхнула вверх и улетела, унося в своих когтях солидный клок волос. Юдифь еще раз вскрикнула, на этот раз от боли, потеряла равновесие, закачалась, всплеснула в воздухе руками, отчаянно стараясь не упасть. Возможно, это ей и удалось бы, но на том месте, куда она хотела наступить, пол вдруг разошелся, чтобы поглотить ее.
Юдифь закричала. Ее руки безумно шарили в воздухе как крылья мельницы, а она медленно, но неуклонно наклонялась вперед все больше и больше. Прямо перед ней больше не было пола. Там, где еще мгновение назад были древние каменные плиты двора, зияла теперь круглая дыра, колодец, в который она неминуемо должна была свалиться.
Но она не свалилась вниз. Она упала, перевернулась в падении в сторону и отчаянно пыталась схватиться вытянутыми руками за опору, которая находилась близко и одновременно недостижимо далеко, и в этот последний момент к ней подбежал фон Тун, кинулся вперед и ударил ее ладонями, сбив в сторону.
Этот толчок ее спас. Вместо того чтобы сорваться в черную дыру, она отскочила на пол рядом с люком, визжа от боли и, тем не менее, сохраняя присутствие духа, чтобы воспользоваться своим падением для спасения.
Фон Туну повезло меньше. В то время как Юдифь, жалобно хныкая, перекатывалась по булыжному полу, он с ужасной силой ударился о край шахты, и мне показалось, что я слышал, как треснули его старческие кости. Он не закричал, но издал какой‑то странный, свистящий звук, вроде выдоха, и в то же мгновение исчез в шахте.
Наконец я добрался до конца лестницы, отчаянным рывком опередил Эда и Стефана и одним прыжком, на который я бы никогда не отважился в нормальном состоянии, очутился у провала, зиявшего там, где еще несколько мгновений была пятисотлетняя булыжная мостовая крепостного двора. Я бухнулся на колени около Юдифи, так сильно, что застонал от боли, наклонился над ней и попытался ее перевернуть.
– Мириам, – простонал я севшим голосом, – что с тобой?
Она ударила меня. Это произошло слишком быстро и неожиданно, ее рука со всей силой хлопнула меня по щеке так сильно, что у меня на глазах выступили слезы. Я резко отпрянул, избежав таким образом по чистой случайности второго удара, и схватил ее оба запястья. Юдифь закричала, стала сопротивляться и попыталась вырваться, словно была смертельно перепугана. Наконец она узнала меня и перестала бушевать. Я почувствовал, как внезапно она обмякла, как будто из нее вышла вся сила. Вместо того чтобы отчаянно отбиваться, она бессильно поникла у меня на руках и начала безудержно рыдать.
– Это я, – горячо шептал я. – Франк. Все хорошо. Она улетела. Успокойся.
– Мне… мне очень жаль, – рыдала Юдифь. Она дрожала всем телом, я чувствовал жар ее слез, которые бежали по моим щекам. – Прости… я не хотела…
– Все хорошо, – я нежно прислонил свой указательный палец к ее губам и попытался улыбнуться. Она отреагировала на мое желание заставить ее замолчать не лучшим образом. Она побледнела буквально как стена и вздрагивала всем телом. Я чувствовал, как частит ее сердце.
– Ты не ранена? – осторожно спросил я. – Я имею в виду, можно мне на несколько мгновений оставить тебя одну?
Юдифь робко кивнула. Ее глаза были широко открыты и черны от страха. Она перенесла приступ смертельного страха, и он еще не прошел. И все‑таки в следующую секунду я отпустил ее плечи, выпрямился и одновременно обернулся.
Элен, Стефан, Мария и Эд стояли сзади меня на коленях, образуя ассиметричный крут по краям примерно полутораметровой дыры, которая возникла в крепостном дворе. Эд поворачивал свой фонарь из стороны в сторону и пытался осветить его лучом глубину, а Мария в это время выкрикивала снова и снова имя фон Туна. Я опять осторожно опустился на четвереньки и прополз оставшиеся полтора метра до дыры. Пропасти – это не мое пристрастие, мягко говоря.
Однако то, что я увидел в скачущем свете фонаря, было не пропастью, доходящей до центра Земли, а всего лишь круглым бетонным колодцем, который уходил на глубину трех или четырех метров и заканчивался резким изгибом. Из потрескавшегося бетона торчали ржавые металлические скобы, а навстречу мне поднимался затхлый, слабый, но явный запах гниения.
– Господин фон Тун! – голос Марии дрожал от едва сдерживаемой паники. – Ответьте, пожалуйста! Что с вами?
– Должно быть, он мертв, дорогуша, – сказала Элен. – Или как минимум без сознания. Так что можешь больше так истерически не звать его.
– Но я только…
– Ну вот и помолчи, а то мы не услышим его, если он сможет нам ответить, – хладнокровно продолжала Элен. – Ты поняла меня?
Мария злобно посмотрела на Элен, но послушно заткнулась – все‑таки в чем‑то Элен была права, – я тоже бросил быстрый взгляд на Элен. Разумеется, я тут же пожалел об этом. Ее лицо не выражало никаких чувств, на нем читался разве что намек на научное любопытство. Пусть это и выглядело безумием, какой‑то иррациональностью, но в этот момент я ее почти ненавидел. Никакая она не классная. Она просто бесчеловечная.
– Думаю, что в шахте за изгибом вряд ли есть еще наклон, – задумчиво сказал Стефан. – Возможно, туда можно спуститься.
– А ты кого конкретно имеешь в виду? – ехидно спросил Эд. Он поднял фонарь и направил его луч прямо в лицо Стефану, однако тут же опустил фонарь, как только заметил сердитый блеск в его глазах.
– Думаю, ты не откажешься это сделать, – ответил Стефан.
– Никто не будет спускаться в эту шахту, – вмешалась Элен.
Жаль. Какая‑то – и не такая уж маленькая – часть меня уже порадовалась было мысли, что Стефан сочтется с Эдом вместо меня. Однако подождем, может быть, еще все и уладится…
Во всяком случае, Эд работал в правильном направлении.
– Вот даже как! – возмутился он. – А с чего это ты заделалась начальником?
– Это просто здравый смысл, – невозмутимо ответила Элен. Она указала взмахом руки на вход в шахту. – Никто из нас не знает, что там внизу. Возможно, Стефан и прав, но также возможно и то, что там внизу шахта отвесно спускается на двадцать или тридцать метров в глубину. А может быть, и на сто, – она энергично и уверенно покачала головой с таким видом, который не допускал никаких возражений. – И даже если фон Тун жив, ему не поможет, если у нас появится еще один раненый.
– Да, это возможно, – ответил Стефан. – И все‑таки я посмотрю. Может быть, он просто лежит там внизу и тяжело ранен.
– Но это… – начала было Элен, но Стефан смерил ее таким ледяным взглядом, что она тут же замолчала, а Эд состроил идиотскую гримасу.
– А если ты ошибаешься? – озабоченно произнесла Мария. – Мне кажется, это плохая идея. Лучше нам позвать на помощь. Нам нужна служба спасения… или пожарные…
– Безумие, – презрительно процедила Элен. – К сожалению, тут не работают мобильники. Эта проклятая долина недосягаема для радиосигнала. Ничего не поделаешь.
– Откуда ты это знаешь? – спросила Мария.
– Это правда, – я с сожалением закивал головой. – То же самое мне рассказывал мой таксист. Здесь действительно нет радиоприема.
– Я спускаюсь, – голос Стефана уже не звучал как вопрос. – Не беспокойтесь, я альпинист‑любитель. Правда, я долго не практиковался, но это ничего.
– А есть что‑нибудь, чего ты не умеешь? – спросил Эд.
– И довольно много, – Стефан опустился на колени, руками уперся в пол, повернулся спиной к шахте и наступил ногой на верхнюю скобу. – Сносить дурацкие высказывания. Кстати, меня уволили с последнего места работы, потому что я поколотил начальника.
Элен засмеялась, а я не смог подавить усмешку. Может быть, это и не было правдой, однако Эд понял намек и прикусил язык. Он молча следил за тем, как осторожно Стефан погружается все глубже в шахту, ставит ногу на вторую скобу, торчавшую из бетонной стены. Было слышно, как скоба заскрипела, Стефан на мгновение застыл. Я поймал себя на том, как я завидую этому качку. Казалось, для таких, как он, мир является гораздо более простым местом, чем для меня. Местом, где не существует никаких особенных целей, которых нельзя было бы достичь.
Стефан помедлил, оставаясь в неподвижности, еще секунду, шумно вздохнул и наступил на следующую скобу. Через несколько мгновений он опустился на дно колодца и ступил на пол, который начинался сразу за наклоном.
– Тут дальше идет наклон, – сказал он. – Довольно крутой. Тут есть скобы, но пол в каком‑то дерьме, как в жидком мыле.
– Тогда лучше выбирайся оттуда, – сказала Мария.
– Да ладно, пустяки, – пробормотал Стефан. Могу ошибаться, конечно, но мне показалось, что голос у него уже не такой уверенный, как раньше. И тем не менее он стал пробираться дальше и через несколько секунд мы потеряли его из вида.
– Мне это совсем не нравится, – озабоченно выговорила Мария. – А если он там свалится?
Элен бросила на нее презрительный взгляд, но ничего не сказала, выпрямилась и огляделась вокруг, озабоченно нахмурив лоб.
– Хотелось бы мне знать, откуда здесь взялась эта чертова шахта.
– Может быть, это заброшенный колодец? – предположил Эд.
– Который кто‑то постарался незаметно заделать? – презрительно фыркнула Элен. – Ты только взгляни на край, супермозг.
Эд послушно направил луч своего фонаря на край шахты, и я тут же понял, что имела в виду Элен: в центре бледного светового круга теперь было отчетливо видно то, почему Юдифь проглядела эту западню. Шахта была не только укрыта трехсантиметровым тесом, но кто‑то довольно тщательно вытесал из булыжника тонкие пластины и пристроил их сверху дерева. Теперь я думал, что это вовсе не западня, не волчья яма, а скорее всего тайный подземный ход, древний туннель, который был построен еще в те древние времена, когда монастырь был крепостью, зашитой от разбойничьих набегов.
Я обернулся и посмотрел на Юдифь. Она приподнялась и с белым от ужаса лицом смотрела на нас, но, по понятным причинам, не отваживалась подойти поближе.
– Да, однако, здесь кто‑то очень постарался, – пробормотал Эд.
Из глубины донесся скрежет, через несколько мгновений последовал крик и приглушенное ругательство. В шахту свалилось что‑то металлическое, пару раз стукнулось о бетонные стены, и все затихло.
– Стефан? – крикнула Мария. Она повторила свой оклик громче, да так, что у меня зазвенело в ушах: – Стефан!
– Все в порядке! Ничего не случилось! – голос Стефана вовсе не звучал как голос человека, у которого все в порядке. Во всяком случае хорошо было уже то, что он был в состоянии отвечать. Послышались возня и шорох, и несколькими мгновениями позже из‑за поворота показались руки Стефана. Он схватился за металлические скобы шахты. Бормоча ругательства и тяжело дыша от напряжения, наш богатырь карабкался выше и выше и наконец рывком сел на край шахты.
– Что случилось? – испуганно спросила Мария.
– Скоба, – с трудом переводя дыхание, ответил Стефан. – Должно быть, она совсем проржавела. Она просто отломилась и упала, – он покачал головой. – Все напрасно. Там внизу совершенная тьма и все покрыто ржавчиной. Спускаться вниз – просто самоубийство!
– Ну я же говорил! – победно воскликнул Эд. Придурок!
– Но мне кажется, я что‑то слышал, – добавил Стефан.
– Фон Туна?
– Не знаю, – задумчиво ответил Стефан. – Не уверен. Но мне кажется, я слышал что‑то похожее на стон.
– Если он в самом деле лежит там внизу, он точно тяжело ранен, – сказала Элен. – Человек в таком возрасте… – Она покачала головой. – Кости у стариков хрупкие как стекло.
Я воздержался оттого, чтобы сказать, что я слышал, как у фон Туна что‑то сломалось. Если он еще до сих пор жив, то это маленькое чудо. Но я очень сомневался, что это чудо может продлиться сколько‑нибудь долго.
– Вот если бы у меня был трос или соответствующее снаряжение… – в голосе Стефана послышались виноватые нотки.
– Но у нас ничего нет, – сказала Элен. – И потом: если бы ты даже привязал его к тросу, то точно убил бы его, пока тащил наверх.
– Давайте поищем в подвале вход в подземелье, – в разговор вступила Мария. – Ведь куда‑то эта шахта ведет. Наверняка туда есть и другой путь.
– Отличная мысль, – сказала Элен, – в полной темноте рыскать по этим руинам в поисках потайного входа в подвал. – Она покачала головой: – Эта авантюра слишком затянулась.
– Ну что ж, хорошо, – сказал Эл. – Теперь мы наверняка знаем, чего мы не можем сделать. Может быть, у мисс Брейн найдется идея, что нам, собственно, стоит делать?
Вместо того чтобы отреагировать на хамский выпад Эда, Элен окончательно выпрямилась и огляделась вокруг с нахмуренным лбом. Потом она указала в направлении ворот:
– Машина Карла.
– Ну и что это значит? – вместе со всеми Эд взглянул в направлении, в котором указывала вытянутая рука Элен. Оливковый натовский джип Карла стоял там же, где он нас высадил.
– Если его джип стоит здесь, то он наверняка тоже здесь, – сказала Элен. – Давайте поищем его. Может быть, он знает, куда ведет эта шахта.
– Чудесная мысль, – насмешливо сказал Эд. – Думаю, нам понадобится два или три часа, пока мы разыщем его в этих развалинах, – недовольно бурчал он. – Давайте загрузимся в машину и съездим вниз, в Грайсфельден. Может, хоть у кого‑то в этой дыре есть телефон, который функционирует.
– Для этого нам так и так нужен Карл, – сказала Элен. – Пока ты не возразил: я видела, как он вынул ключ и убрал его.
– А кому тут нужен ключ? – усмехнулся Эд. – Еще не построили тот автомобиль, который я не мог бы вскрыть.
Почему‑то меня это не удивило.
Кажется, Элен это тоже нисколько не удивило, во всяком случае, в ее голосе прозвучало некоторое замешательство, но не изумление. На несколько секунд она задумалась, напряженно нахмурившись, наконец, решительно кивнула головой, но скорее покорно, нежели с убежденностью в своей правоте.
– Ну ладно, – сказала она. – Мы поступим так. Ты с Франком поедешь в деревню, а мы поищем Карла.
На этот раз – хотя только лишь в мыслях – уже я возмутился, а кто, собственно, выбрал Элен нашим руководителем? Каким‑то образом Элен прочла мои мысли, так как она бросила на меня быстрый и, как ни странно было бы от нее ожидать, умоляющий взгляд. Пожалуй, Эда действительно нельзя было отпускать на машине одного, но почему, черт возьми, именно я?
– Да пошли, толстячок! – Эд очень резво и как‑то нарочито сильно подскочил, перемахнул через дыру, приземлился на неровный булыжник, потерял равновесие и чуть было не рухнул в шахту, если бы не Стефан, который в последний момент ловко схватил его в охапку.
– Ну ладно, мальчики, заканчивайте со своими играми и отправляйтесь, – сказала Элен. – В конце концов, там внизу, возможно, лежит тяжелораненый, для которого важна каждая секунда.
Эд сверлил ее злобным взглядом, но ему хватило ума ничего не ответить, тем более что мощная лапа Стефана все еще лежала у него на плече, он просто быстро развернулся и резким шагом направился в «лэндроверу».
Я не сразу последовал за ним, а подошел к Юдифи. Она все еще была очень бледна, а во взгляде ее все еще была такая пустота, что было понятно, что она не следила за событиями последних минут.
– У тебя все в порядке? – спросил я. Я видел, что все вовсе не в порядке, а Юдифь по‑прежнему тряслась как осиновый лист, лицо ее было все в крови и выглядело ужасно. Возможно, повреждения, нанесенные ей летучей мышью, были не особенно серьезны. Но раны на голове всегда сильно кровоточат, и я не забыл, что говорил фон Тун о продуктах жизнедеятельности этих тварей.
– Надо, чтобы Элен тебя осмотрела, – сказал я.
– Нет! – Юдифь с ужасом отстранилась от меня. – Нет, не нужно, нет никакой необходимости… ну правда!
Я проглотил возражение, которое уже висело на моем языке. Элен конечно же стоило взглянуть на раны Юдифи, и она это сделает, я об этом позабочусь, но не сейчас. Юдифь еще явно была в шоке.
– Мы с Эдом поедем в долину, в деревню, – сказал я. – Нужно позвать кого‑то на помощь, но я рассчитываю на то, что мы скоро вернемся. Можно тебя оставить на несколько минут?
– Нет проблем, – улыбнулась Юдифь, но это больше походило на жалкую гримасу.
– Точно?
– Иди, не беспокойся, – ответила Юдифь. – Я уже пришла в себя, – она нервно провела кончиком языка по губам. – Вот только…
– Что?..
Юдифь смущенно подыскивала слова. Когда она заговорила, она отвела взгляд, боясь взглянуть мне в глаза:
– Почему ты назвал меня… «Мириам»?
– Мириам?! – Я отскочил как ужаленный и сам испугался своей реакции.
– Ну тогда, когда я упала, – продолжала Юдифь тихо и запинаясь, но все более уверенным голосом. – Ты назвал меня «Мириам».
– Тебе показалось, – уверенно сказал я. – Я не знаю никакой Мириам.
Почему ты делаешь это со мной?
Красноречивый взгляд Юдифи говорил больше, нежели любое возражение на мои слова. Несколько мгновений я молча стоял, стараясь выдержать этот взгляд, затем резко повернулся и огромными шагами поспешил вслед за Эдом, что более всего, наверное, напоминало бегство.
Эд шуровал куском проволоки в двери автомобиля, когда я подошел к нему. Я не успел разглядеть, что он там делает, как вдруг услышал какой‑то лязг, щелчок, и дверь отворилась с ужасным скрипом. Эд плюхнулся на водительское сиденье, дотянулся до второй двери, распахнул ее передо мной.
– Такси заказывали? – с улыбкой произнес он.
Я воздержался от комментариев, сел в машину и нарочно громко захлопнул за собой дверцу. Эд продолжал невозмутимо ухмыляться. Он ухватился за руль, выдернул из‑под него какой‑то пестрый комок проводов. Я не видел, что он в точности делает, но прошло всего несколько секунд – и мотор «лэндровера» бешено взревел.
– Ну вот! – Эд ликовал. Он на удивление быстро справился с зажиганием. Интересно, кто в таком случае он по профессии? Хотя, наверное, мне лучше этого не знать… Эд выглянул из окна. – Чудненько, боковые зеркала на месте. Ничто нам не мешает на полном газу покинуть этот замок с привидениями!
Он уселся поглубже в кресло, при этом сиденье запищало, грубым жестом потянул рычаг ручного тормоза на себя, и умело и кичливо развернул автомобиль, так что он почти скользил на брюхе. Вскоре перед лобовым стеклом показались ворота. В этот момент я вспомнил про ремень безопасности.
– Боишься? – ухмыльнулся Эд.
Должно быть, это был самый подходящий момент, чтобы, наконец, вспомнить о моих намерениях и дать ему в зубы. Не дожидаясь, пока он поедет дальше. Вместо этого я только посмотрел на него как печально известный кролик на удава.
– Не беспокойся, – самодовольно сказал он. – Я неплохой водитель.
Твои бы слова, да богу в уши, подумал я, застегивая ремень безопасности.
Эд хихикнул, одарил меня еще более широкой и на сей раз очевидно злорадной улыбкой и одним мощным движением вдавил педаль газа до самого пола. Мотор автомобиля оглушительно взревел, а колеса в первый момент дико вращались, проскальзывая по мокрой булыжной мостовой. Но вдруг покрышки обрели сцепление с дорогой и внезапным рывком автомобиль стронулся с места, что удивило не только меня. Эд удивленно вытаращил глаза и крепче схватился за поцарапанный руль, хотя проделал это так стремительно, что я даже не ожидал от него такого.
Автомобиль стремительно приближался к воротам, и в этот момент в моем мозгу замелькали картинки из моего недавнего ночного кошмара: огромные ворота, перед которыми я внезапно оказался, древние деревянные створки, которые внезапно превращаются в огромные крылья еще более огромной летучей мыши, монстр, который вот‑вот проглотит меня, меня вместе с Мириам…
Эд нажал на тормоз, жестким рывком повернул автомобиль вправо, через мгновение еще более мощным рывком в противоположном направлении и каким‑то непостижимым образом провернул этот трюк так, что двухтонная махина против всех правил физики и даже законов вероятности, не теряя скорости, продолжила свой путь, не сбиваясь с курса. Мы не разбились вдребезги о каменную арку ворот, а точнехонько вписались в этот мрачный свод, не касаясь каменных стен, которые, казалось, прошли всего в паре сантиметров от нашего автомобиля с обеих сторон. Я в ужасе вжался в кресло, и обеими руками вцепился в ремень безопасности, который сильно давил мне на грудь.
– Что с тобой, малыш? – хихикнул Эд. – Уж не напугался ли ты немного? Я бы мог обидеться на недостаток твоего доверия, понимаешь?
Даже если бы я был в состоянии отвечать (а я был не в состоянии), я бы не стал этого делать. «Лэндровер» несся, чуть замедляя ход, но все еще убийственно быстро, сквозь свод тоннеля, каким‑то чудом миновал открытые створки ворот, не разбившись об них, и приближался к концу тоннеля. И ровно в тот момент, когда я подумал, что нам это удалось, что‑то огромное и темное отделилось от потолка туннеля и, подобно клинку гильотины, ударилось о крышу автомобиля.
Время и пространство взорвались и перемешались, превратившись в хаос из шума, боли, ужаса и бушующего движения, когда примерно две тонны автомобиля были остановлены в мгновение ока. Что‑то обрушилось на автомобиль с силой молота Тора, продавило крышу, кинуло нас с Эдом вперед, а лобовое стекло мгновенно взорвалось градом острых прямоугольных стеклянных осколков. Огромная сила, которая швырнула меня вперед, закованного ремнем безопасности, просто лишила меня дыхания, надавив на легкие, и превратила мой крик ужаса в пронзительный визг, а тысячи острых лезвий вонзились в мое лицо. Удар был такой сильный, что я, несмотря на ремень безопасности, потерял сознание.
Должно быть, не сразу. Между тем мигом, когда небеса обрушились на нас, и тем, в который я потерне сознание, промелькнуло, должно быть, лишь одно мгновение, но этого временного отрезка вполне хватило для того, чтобы я успел заметить, что Эду повезло меньше, чем мне.
Он не был пристегнут, и последствия были ужасны. Ударом его с чудовищной силой бросило вперед на руль и откинуло уже с бессильно повисшими руками на спинку сиденья, чтобы сразу затем еще раз бросить вперед с еще большей силой. Эд сложился пополам как перочинный ножик, стукнулся лицом о руль, да на этот раз так сильно, что руль сломался, а затем поник как марионетка, нити которой были перерублены острым мечом.
У меня потемнело перед глазами. Автомобиль еще буксовал и вздрагивал, и еще до того, как мир вокруг начал постепенно блекнуть, я поймал себя на странной мысли, что меня очень удивляет, что все еще работает двигатель автомобиля, что я все еще слышу звон разбитого стекла, который стучал словно град. Тут я провалился в глубокую, всепоглощающую темноту.
Самым последним, что я видел, были торчавшие из крыши автомобиля, словно зубы дракона, острые концы крепостной решетки, которые вонзились в затылок Эда.

ПОЛНОЧЬ

Пытка. Это было все, на что хватало места в моем сознании. Жестокая, мучительная пытка, которая заполняла мою башку и распространялась пылающей волной в затылок и плечи. Я отчетливо и ясно почувствовал, что был без сознания и только что очнулся. 14, несмотря на яростный стук в затылке, я вспомнил все подробности кошмара, который мучил меня, пока я был без сознания: кипящий котел боли, различных эмоций и картин, которые объединяло только одно – все они были абсолютно невыносимые.
И все‑таки в этот момент я желал только одного: снова потерять сознание.
Это случилось со мной не в первый раз, когда я очнулся с сильной головной болью, – я имел за плечами огромный стаж спеца по мигреням, – но в этот раз все было намного хуже. Когда я раньше просыпался ночами от приступа мигрени, измученный, жалкий (а таких ночей было без счета), я всегда воображал, что ничего хуже быть не может. И каждый раз оказывалось, что может быть и хуже.
И все‑таки в этот раз это было по‑другому. Я вынырнул из пылающей трясины боли и оцепенелости наружу, но на этот раз я был не в разобранной постели, которая намокла от моего собственного пота, а иногда и рвоты, а на чем‑то твердом и холодном. И боль на этот раз была совсем другой. Это не была давящая изнутри боль, от которой, казалось, мой череп разорвется, она проходила какой‑то пылающей бороздой от затылка к вискам, у которых как бы углублялась внутрь головы и колола. Я попытался инстинктивно поднять руку, чтобы согнать мучителя, сидящего на моем затылке, но мне это не удалось. Кто‑то схватил меня за запястье и отвел мою руку в сторону с силой, которой я не мог, да и не хотел сопротивляться.
– Лежи спокойно. Сейчас она закончит.
– А если ты будешь брыкаться, то можешь быть уверен, твое лицо будет выглядеть не лучше, чем лоскутное одеяло.
– Что, пожалуй, выглядело бы неплохо, во всяком случае, лучше, чем сейчас, – добавил третий голос. Я не знал, кому он принадлежит, как и те два, но решил, что мне не нравится его обладатель.
Следующий, еще более глубокий укол заставил меня не только разувериться в правоте того, что говорил первый голос, но и подвинул границы моих собственных ощущений относительно того, какая боль является непереносимой. Я переносил приступы мигрени и посильнее, но это была какая‑то совершенно другая боль. Это не была боль от травмы или оттого, что болело в моем собственном теле. Кто‑то причинял мне боль, и это было самое унизительное, вызывавшим мою ярость.
В моей голове все закрутилось, как вихрь, который снова попытался погрузить меня в кошмар, из которого я с таким трудом очнулся. Может быть, я даже на какое‑то мгновение снова потерял сознание, так как последнее, что я могу вспомнить, был тихий, металлический лязг, который исчез сразу, как только появился, как лязг монеты, которая вращалась и вот, на очередном обороте, соскочила.
– Ну, все. Больше я ничего не могу сейчас для него сделать, – вздохнул второй голос.
Я почувствовал отвратительный сладкий запах одеколона, он напомнил мне чувство слабой тошноты, с которым я проснулся для каких‑то новых ощущений, совсем не приятных, и тут вдруг… Моя голова внезапно погрузилась в пылающую лаву. Мое лицо пылало в огне, а перед глазами вращались огненные вихри. Я закричал, начал вырываться, но те же сильные руки, которые уже удерживали меня и которым я не мог сопротивляться, схватили меня и удержали на месте. Казалось, они сделали это с удовольствием.
Возможно, в действительности это продолжалось всего несколько секунд, но для меня это показалось целой вечностью, пока нестерпимая боль на моем лице не превратилась в какое‑то подобие переносимой.
– Мне кажется, теперь ты можешь его отпустить, – снова раздался второй голос. Женский, как я теперь понял. – Или ты хочешь в довершение всего переломать ему еще и запястья? – насмешливо добавила она.
– А это вовсе неплохая мысль, – снова голос номер три. На этот раз обладатель этого голоса мне не просто не нравился, я его возненавидел.
Я осторожно открыл глаза и приготовился к тому, что вслед за этим последует сильнейший приступ боли, как это обычно бывает при приступах мигрени, но этого ужасного удара не последовало. Меня даже не затошнило.
По крайней мере, не больше, чем уже было до этого.
Я увидел лица людей, обступивших меня, которых я в первый момент не узнал, как и помещение, в котором я очнулся, это были какие‑то катакомбы. Я очнулся в лаборатории Франкенштейна, а уколы на моем лице – это швы, которые наложил ассистент Франкенштейна, чтобы заменить участки кожи, которые были удалены. Я попытался вспомнить взрыв, который повредил мне лицо, но…
Нет. Ничего этого не было. Ко мне вернулась недостающая часть моей памяти. Да, я очутился у доктора Франкенштейна, и что‑то случилось с моей головой, но она не взрывалась. В мою голову вонзились прутья решетки из тринадцатого века, которые проломили крышу почти столь же древнего автомобиля.
Стройная женщина со стильной прической и волосами цвета фуксии, которая стояла прямо за дешевым пластиковым стулом, на котором сидел я, равнодушно смерила меня взглядом, закручивая пузырек с одеколоном. Одного взгляда на ее движения было достаточно, чтобы снова ощутить боль во всем лице. Воспоминания сразу поднялись из моего подсознания, но я подавил их усилием воли. Я не хотел переживать все это еще раз.
– Я знаю, немного щиплет, но у меня просто ничего больше нет для дезинфекции, – проговорила она. В ее голосе не было особого сострадания. Напротив. И еще припомнилось: «я люблю резать».
Я уставился на нее непонимающим взглядом. Память, которая в первый момент была совершенно бессвязной, наконец, высвободила вторую часть моих воспоминаний. Я вспомнил: это Элен. Ее зовут Элен, а не Мириам, это имя, словно спусковой механизм моих воспоминаний, вдруг вернуло мне целый вихрь мыслей, словно скопище темных, неприятных теней. Мое путешествие в Грайсфельден, прибытие в бывший интернат, бывший монастырь, знакомство с остальными, которые приходились мне какими‑то дальними родственниками, с которыми я должен буду оспаривать какое‑то огромное таинственное наследство. Мириам. Фон Тун, старый седой поверенный в делах, который первым познакомил нас с завещанием сумасшедшего Клауса Зэнгера, его падение в шахту, моя попытка поехать вместе с Эдом в деревню за помощью, крепостная решетка, которая обрушилась на наш автомобиль…
Мое оцепенение бесследно прошло. Картинки, которые теперь мелькали у меня в голове, были не менее хаотичными, чем прежние, но было существенное различие: эти воспоминания были настоящие. Эд был мертв, и я мог бы тоже умереть. Я рывком выпрямился на стуле, так что Стефан, который стоял за моей спиной и удерживал меня, быстро поднял руки, чтобы схватить меня снова, если это будет необходимо. Теперь‑то я знал, кому принадлежит третий голос.
– Что…?
– Тебе чертовски повезло, – перебила меня Элен. Она поставила пузырек с одеколоном на стул рядом с собой, на котором в причудливом ассорти уже расположились самые разные импровизированные приспособления для пыток: открытый футляр для швейных принадлежностей, запачканная кровью кривая игла, куча испачканных кровью носовых платков и различные предметы из аптечки первой помощи, которая, вероятно, была уже антиквариатом, равно как и автомобиль, из которого ее достали и которой его снабдили еще тогда, когда он только сошел с конвейера. Если тогда вообще были конвейеры.
– Это ушибленная рана. Пришлось зашить ее, но не беспокойся. Шрам на лбу будет почти незаметен среди морщин на твоем лбу. Чем старше ты будешь, тем незаметнее будет шов.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Юдифь. В то время как в поведении Элен явно недоставало сочувствия или хотя бы заботы, в лице Юдифи этого было с избытком – в той его части, которую я в состоянии был узнать. Что касается остальной половины лица, на нем были явны следы работы Элен. Очевидно, что ее способности как медсестры были не лучше, чем навыки врача. А я надеялся, что как врач она хотя бы лучше. Полдюжины кое‑как наляпанных кусков пластыря лишь слегка прикрывали раны, а из уха торчал неаккуратно сложенный комок ваты. Юдифь была бледна, как и Мария, которая сидела чуть в стороне, на одном из стульев, скрестив на груди руки, и беспокойно оглядывалась по сторонам, словно в поисках мышиной норки, куда она могла бы забиться.
Не хватало только Эда. Но Эд был…
– Эд, – пролепетал я. Мой язык тяжело ворочался во рту и не слушался меня. – Что с Эдом? Где…?
– Он там лежит, – ответила Юдифь. Она сделала движение головой в направлении кухонного стола, но я вдруг спохватился, вспомнив пылающий бикфордов шнур, проходящий через мой затылок, и не стал поворачивать голову вслед за ее жестом. Вместо этого я облокотился на стул и максимально выпрямился, чтобы подняться вверх. Сначала мне стало дурно, все закружилось перед глазами. Ноги сделались ватными и, казалось, не выдержат моего собственного веса. Но через несколько секунд приступ слабости прошел и исчезло чувство, что моя голова вот‑вот лопнет. Если это был приступ мигрени, то он был самый странный из тех, что я могу припомнить.
– Пожалей себя, тебе еще рано бегать на марафонские дистанции, – поспешила с советом Элен. Возможно, она права, но я все равно ее проигнорировал. Я с трудом преодолел расстояние до стола, а когда я подошел к нему, мне пришлось схватиться за его грубую столешницу. Головной боли, которая могла вернуться, я не почувствовал, но мое сердце стучало. Мне вдруг стало страшно смотреть на Эда. Будь он жив, я охотно дал бы ему в зубы, но мне совсем не хотелось видеть его мертвым.
Но мне и не пришлось. Эд не был мертв. Он представлял собой душераздирающее зрелище, и если бы он только был в сознании, он наверняка бы пожелал в этот момент быть мертвым, но он был жив. Его футболка была разрезана вдоль тела, и было видно, что его грудь усеяна маленькими колотыми ранами, ушибами и гематомами, они уже начали переливаться всеми цветами радуги. Голова его была забинтована, как у мумии, оставались лишь маленькие щели на месте глаз, носа и рта. Несмотря на большую толщину, бинт кое‑где промок от крови насквозь.
Он был без сознания, но еще жив, хотя я и не понимал, как это возможно. До того, как я сам потерял сознание, я видел, как острия крепостной решетки длиной с ладонь проткнули крышу кабины и вонзились ему в затылок и шею. Он просто не мог выжить. Но он выжил.
– Да, ему не позавидуешь, – прокомментировала Элен, которая подошла к столу следом за мной, будто читая мои мысли. – Это похоже уже на Божий промысел.
– Божий промысел?
Элен как бы между прочим пожала плечами.
– Назови это как хочешь. Всем известно: маленькие дети, пьяные и слабоумные имеют особенно могущественного ангела‑хранителя.
Я гневно взглянул на нее. Я не выносил Эда, я не был бы в безграничном горе, даже если бы Эд умер. И все же то, как она говорила о нем, вызывало у меня ярость. А чего, собственно, я ждал от нее?
– Еще на ширину ладони вперед, и он бы превратился в шашлык, – невозмутимо продолжала она. – А так у него только тяжелое сотрясение мозга, не думаю, правда, что там было чему особо сотрясаться, да на затылке резаная рана, которая почти до кости. И куча синяков и ушибов. Но думаю, ничего серьезного. – В это мгновение мне показалось, что она говорила почти с сожалением.
– Он выживет? – спросил я. Мой голос прозвучал хрипло, но я старался убедить себя в том, что это из‑за моего собственного состояния, а не из‑за охватившего меня сочувствия к Эду.
Элен пожала плечами.
– Я сделала все, что смогла. Я врач, а не целитель Вуду, понимаешь?
Казалось, она испытывала потребность защищаться, потому что она с досадой показала на стул с инструментами и принадлежностями для пыток.
– С таким арсеналом многого не сделаешь. Но парень крепкий, а то я уже боялась худшего.
– Надеюсь, он выживет? – спросила Юдифь.
– Конечно, дорогуша, – сказала Элен. – Не многим на его месте так бы повезло. Я думаю… – она нахмурила лоб, как будто напряженно размышляла, – процентов семнадцать таких счастливчиков.
Несколько мгновений она ждала ответа, но напрасно, затем пожала плечами и повернулась, чтобы быстрым шагом подойти к старомодной раковине. Когда она повернула кран, раздался шум, похожий на приближающееся землетрясение, но через несколько мгновений он утих, и из крана потекла тоненькая коричневая струйка воды. Один вид этого вызвал у меня легкое чувство отвращения, но Элен невозмутимо взяла с раковины кусок мыла и начала мыть руки.
– Должно быть, он потерял много крови, – сказал я. – Ты можешь что‑нибудь с этим сделать?
– Я зашила раны и, как могла, остановила кровотечение, – Элен даже не потрудилась повернуться ко мне, говоря все это. Она понюхала кончики своих пальцев, демонстративно поморщила нос и начала намыливать руки заново. Должно быть, она никак не могла избавиться от запаха дешевого одеколона. – Конечно, по‑хорошему, его надо госпитализировать, но думаю, он выглядит хуже, чем есть на самом деле.
– Чего нельзя сказать о моем автомобиле, – раздался ворчливый голос. Я до сих пор даже не замечал, что Цербер – Карл, если быть точным, хотя кличка ему больше подходила, – тоже здесь. Он стоял возле двери, облокотившись о стену, со скрещенными на груди руками и выглядел очень устало и столь же раздраженно. И, пожалуй, слегка растерянно или смущенно. Мария бросила на него укоризненный взгляд, который он совершенно не намерен был принимать во внимание, он опустил руки вниз и медленно подошел к Эду, при этом он смотрел на него таким злобным взглядом, как будто собирался довершить то, что не сумела сделать крепостная решетка. – Моя тачка превратилась в груду металлолома.
– Да что вы? – ехидно заметил Стефан. – В таком случае ничего особенно не изменилось.
Цербер старательно сверлил взглядом Стефана, и мне показалось (а может, и не мне одному), что он раздумывал, глядя на широкие плечи и воинственный вид Стефана, как повести себя.
– Да, автомобиль был старым, но в полном порядке, – проворчал он. – Так что поделом ему будет, если он…
Не успел он договорить, как Стефан широко взмахнул руками и в два прыжка очутился возле него. Без малейшего труда он схватил одной рукой не такого уж тщедушного хозяина гостиницы, поднял его в воздух, словно совсем не замечая его веса, сделал несколько шагов и с такой силой шмякнул Цербера о стенку, что он только присвистнул сквозь стиснутые зубы. Элен прекратила свои попытки соскоблить кожу со своих пальцев и каким‑то скучающим видом наблюдала за происходящим, а Юдифь испуганно поднесла ладонь ко рту.
– Довольно, – прошипел Стефан. Он говорил негромко, но на такой высоте звука, что выходило так, будто он кричит. – Еще одно слово о твоей проклятой тачке, и ты костей не соберешь. Понятно?
Эта вспышка злости удивила меня так же, как и остальных, но у моего испуга была еще одна причина. Я был испуган, но не тем, что только что сделал Стефан.
В тот самый момент, когда Стефан схватил Карла, я тоже подбежал, но не для того, чтобы удержать его или защитить Карла. Напротив: если бы Стефан не схватил его, то Карлом занялся бы я, и я сомневаюсь, что я ограничился бы тем, что слегка встряхнул его за грудки. Я вовсе не жестокий человек и не склонен применять физическую силу, но в этот момент самым горячим моим желанием было схватить Цербера и разбить кулаками его старую хипповскую морду. Я был явно не одинок в своих чувствах. Элен все еще смотрела со скучающим видом на Стефана и Карла и снова начала потихоньку полировать кожу на своих руках. Юдифь все еще держала руку у рта, но у меня было такое впечатление, что она ее просто позабыла там, увлекшись наблюдением за спектаклем и ожидая продолжения. И сама Мария хотя и выглядела напуганной, но при этом была как‑то болезненно очарована развернувшимся перед ней зрелищем, что выглядело со стороны как‑то жутковато. Что происходит? Жестокость повисла в воздухе и стала почти осязаемой. Я поймал себя на том, что я не только как зачарованный наблюдал за демонстрацией силы Стефана, но и сочувствовал ему в этом. Более того, я еле сдерживался, чтобы не вмешаться и не присоединиться к избиению Карла.
Может быть, я так бы и сделал, если бы не Мария, которая вдруг вскочила и испустила робкий, жалкий крик: «Прекратите! Да прекратите же!»
Мне даже трудно было оторвать взгляд от Стефана и беспомощно перебирающего ногами Карла, который тем временем прекратил судорожно глотать воздух. Его лицо медленно принимало синюшный оттенок.
Мария молитвенно сложила ладони возле лица и дрожала всем телом. В ее глазах застыл ужас, тот же сорт ужаса, который испытывал и я: то, что она видела перед собой, ее глубоко испугало, но еще сильнее испугало ее то, что она сама чувствовала внутри себя. Думаю, мне не померещилось выражение болезненной зачарованности в ее глазах.
Но ее слова переломили ситуацию.
В полной растерянности я осознал, что я только что думал, да, очевидно, не только я. На лице Стефана вместо жестокости и ярости проступили раскаяние и виноватость. Он медленно опустил уже готовую к удару руку, зажатую в кулак, и осторожно поставил Цербера на пол. Карл сделал глубокий судорожный вдох, опустился возле стены на колени и схватился обеими руками за горло.
Я обменялся взглядами с Юдифью и прочел в ее глазах тот же ужас, который чувствовал сам. Который мы все чувствовали. Боже мой, что же случилось со всеми нами?
В какой‑то момент Стефан выглядел совершенно беспомощно, он стоял и нерешительно переминался с ноги на ногу. Затем он вдруг резко нагнулся вперед к Карлу, схватил его за руку и рывком поставил на ноги против его воли.
– Я надеюсь, мы поняли друг друга, – сказал он. Из его голоса исчезла ярость, но он звучал все еще агрессивно, однако уже совершенно по‑новому. – А теперь я хочу, черт подери, знать, что вы вообще здесь делаете? Вы же говорили, что собираетесь вернуться в поселок?
Карл все еще очень тяжело дышал. Рукой он массировал горло, но в его взгляде, которым он по очереди смерил всех нас, уже не было страха, а читалось нечто вроде смущения и даже упрека. Довольно скоро он придал себе уже привычный нам вид угрюмого старца, на плечах которого лежат все тяготы мира.
– Да что вы! – подхватил он. Он старался говорить уверенным в себе тоном, но из‑за дрожи в голосе он казался брюзгливым. – У меня есть обязанность следить за этим зданием. Можете быть уверены, что мне гораздо комфортнее было бы в поселке, в моей гостинице.
Он оглянулся вокруг, ища одобрения. Но так как никто не выразил желания плюхнуться перед ним на колени из горячей благодарности, он добавил с оттопыренной нижней губой:
– Вместо этого я спустился в подвал, чтобы наладить работу электрогенератора, – и вот ваша благодарность?
Я невольно ухмыльнулся. Мне весьма трудно было представить Карла в роли электрика с его обеими левыми, который пытается наладить такой сложный прибор, как электрогенератор, к тому же такой же старый, как и сам Карл.
– В подвале? – недоверчиво кивнул Стефан.
– Где же еще? Представьте себе, кому‑то пришло в голову, что подвал самое подходящее место для генератора электрического тока, – саркастически ответил Карл. – Господин фон Тун попросил меня об этом, пока кто‑то из вас не сломал шею в темноте на лестнице. А что вы вообще делаете здесь среди ночи, да еще с моим автомобилем?
– Мы хотели поехать в деревню, позвать на помощь, – ответил Стефан мрачно. – А вы что подумали?
Я был не единственный, кто ждал, что же Карл ответит на этот вопрос. Карл быстро взглянул на Стефана с выражением протеста и какого‑то смятения, затем потоптался на месте, подошел к столу, и вдруг лицо его побледнело как мел. Очевидно, он только теперь понял, что же в действительности произошло с Эдом.
– На помощь? – растерянно пробормотал он. – Но как же так… Так, выходит, он сначала… а я думал…
Я взглянул в глаза остальных, но никто не сказал ни слова, и я понял, наконец, что случилось.
– Это не из‑за Эда, – сказал я.
Карл посмотрел на меня с еще более непонимающим выражением лица.
Я обвел всех жестом руки и спросил:
– А разве вам никто ничего не сказал?
– Сказал? Чего не сказал? – переспросил Карл.
– Насчет фон Туна. Он упал.
Карл глубоко вздохнул и так резко отшатнулся от меня, как будто бы я собирался его ударить. На этот раз испуг на его лице был абсолютно неподдельным.
– Господин фон Тун? Что с ним? – хрипло переспросил он.
– Мы не знаем, – вместо меня ответила Элен. – Именно поэтому мы хотели кого‑то послать за помощью.
– А что же случилось? – снова спросил Карл.
Элен пожала плечами.
– Он свалился в какую‑то шахту, или в старый колодец.
– Что? – пробормотал Карл. Мне показалось, что в его взгляде промелькнуло нечто вроде недоверия.
– Одна из наших дам, – сказала Элен, презрительно махнув рукой в сторону Юдифи, – потеряла самообладание из‑за нападения летучей мыши и бросилась бежать, не разбирая дороги. При этом она чуть не свалилась в какую‑то шахту во дворе. Фон Тун подоспел ей на помощь и оттолкнул ее от люка, но сам не удержался и сорвался в шахту. Эд и Франк хотели поехать в Грайсфельден за помощью.
– Но здесь нет никакой колодезной шахты, – ответил Карл. Его голос прозвучал глухо, невыразительно. Карл был в полном смятении. Слова были сказаны им как будто машинально. Мне показалось, что он не понял как следует, что ему только что сообщили.
– Да, фон Тун тоже так думал, – спокойно ответила Элем. – По всей видимости, он ошибался.
– Что с ним? – наконец‑то осведомился Карл. Он одарил Юдифь коротким, но почти ненавидящим взглядом, а я отыгрался на Элен, смерив ее еще более злобным взглядом.
По моему мнению, не было никакой необходимости посвящать Карла в подробности падения фон Туна. Юдифь и так достаточно упрекала себя в случившемся, хотя и она, и все мы понимали, что это был всего лишь несчастный случай, но, возможно, это доставляло Элен удовольствие – сыпать соль на раны. Я подошел к Юдифи, которая с ужасно жалким видом сидела на своем стуле, опустив голову, и положил руку ей на плечо, желая ее утешить. Она слегка вздрогнула от прикосновения, но ничего не ответила. Она даже не расцепила рук, которые были обвиты вокруг коленей, и я ощутил неприятное разочарование, хотя и абсурдное в данной ситуации. А чего, собственно, я ожидал? Что она немедленно вскочит и кинется на шею своему спасителю?
– Так господин фон Тун свалился? – еще раз переспросил Карл. Он нервно облизнул кончиком языка пересохшие губы. – Что с ним? Он жив?
– Понятия не имею, – ответил Стефан, закатив глаза. – Объясняю еще раз: я пытался спуститься в колодец, но там внизу через несколько метров начинается поворот со спуском. И непонятно, что там внизу.
– Да, но вы не можете его просто так… – Карл дико замахал руками в воздухе. – Это просто немыслимо! Я думал, что… колодец… хорошо закрыт… Как могло случиться…?
– Значит, кто‑то снова открыл его, – сказал я. Я отпустил плечи Юдифи и сделал пару шагов навстречу Церберу. Нервозные искры в его глазах становились все ярче, и вдруг мне пришла в голову догадка. – Может быть, это сделал тот, кто удалил крепление крепостной решетки, которая вонзилась в нас?
– На кого вы намекаете? – спросил Карл. Он прищурился. Его взгляд стал еще нервознее, но он все же выдержал мой взгляд, хотя и с трудом.
– Ничего, – сказал я с улыбкой, стараясь говорить легкомысленным тоном, хотя у меня уже было скверно на душе. – Я просто хотел сказать, что такая солидная крепостная решетка не могла бы упасть просто случайно.
Краешком глаза я видел, как Элен быстро обернулась в мою сторону и смотрит на меня, нахмурив лоб, а на лице Стефана возникло очень задумчивое выражение.
– Да меня там вообще не было, – холодно прокомментировал Карл. – Однако внешний вид моего автомобиля показывает, что вы должны были, как безумцы, врезаться прямо в ворота.
Он сердито фыркнул, и я даже поверил в его возмущение.
– Эта крепость совершенно обветшала. Радуйтесь, что вам не свалилась на голову вся башня целиком.
– Да, пожалуй, вы правы, – ответил я и не стал дальше возражать. И не потому, что Карл переубедил меня. Как раз напротив, мне все больше нравилась моя собственная идея. Само собой, я исходил из того факта, что падение решетки произошло от удара джипом по воротам, и это происшествие чуть не погубило нас с Эдом. Но вдруг эта версия перестала быть для меня убедительной. С одной стороны, Карл прав: все это здание очень старое, ему много веков и, возможно, прошло уже много лет или даже столетий с тех пор, как эта решетка использовалась в последний раз. Механизм должен был так основательно заржаветь, что и среднее землетрясение не сдвинуло бы его с места. Получается, что кто‑то постарался и ожидал того, что решетка упадет от малейшего сотрясения.
Как только я подумал об этом, тут же обнаружилась ошибка в моих умозаключениях: моя теория до сих пор была довольно стройной, но тогда злоумышленник должен был наверняка знать, когда мы покинем крепость, по какой дороге и даже то, что Эд заденет ворота. Я попытался отогнать эту мысль, но все‑таки подозрение не рассеялось. Судя по всему, я был не единственный, кто мог сложить два и два, но, возможно, единственный, кто сделал над собой усилие и сделал следующий шаг.
– Кстати, а я об этом не подумал, – сказал Стефан. Он снова подошел поближе и попутно сжал кулаки. – А это интересная мысль.
Карл в достаточной степени владел собой, чтобы не начать перед ним пятиться, но он был недалек от этого.
– Что за безумие, – сказал он. – Не думаете же вы, что я…
– Что вы? – нетерпеливо вымолвил Стефан. Снова над нами нависло напряжение, да оно и не уходило, оно только спряталось на время, как паук, в паутину которого попалась слишком крупная для него жертва, которая барахтается в паутине, а паук только ждет, когда она выбьется из сил, чтобы напасть на нее.
– Прекратите это! – сказала Юдифь. – Что за чепуха! Если мы будем продолжать в таком духе, через несколько минут мы набросимся друг на друга.
Ее слова прозвучали скорее устало, нежели сердито, и я почувствовал слабый, но болезненный укол в грудь, когда она встала и взглянула на меня. Может быть, потому, что она была права. Вообще‑то я был способен на то, чтобы несколькими необдуманными словами навлечь на себя большую беду, но сейчас был совершенно неподходящий момент для того, чтобы предаваться своим плохим привычкам.
Стефан с шумом выдохнул и овладел собой, но во взгляде, которым он смерил Карла, читалась скрытая угроза. Или скорее предупреждение: отложить дело – не значит отказаться от него совсем.
– Вы знаете, куда ведет эта колодезная шахта? – продолжала Юдифь, обращаясь к Карлу слегка на повышенных тонах и, пожалуй, несколько торопливо.
– Нет. Она уже давно заделана.
– Хорошо, если бы так оно и было, – вздохнула Элен.
Юдифь сердито взглянула на нее, но ничего не ответила.
– Нам нужен телефон. Наши мобильные телефоны здесь не работают, и полагаю, здесь нет обычного телефона с телефонной розеткой?
Карл отрицательно покачал головой.
– Это здание пустует уже десять лет, – сказал он. – Когда здесь еще был интернат, здесь был телефон, но теперь подключение не работает. С тех пор… – Он пожал плечами.
– А как насчет этой шахты? – спросила Элен. – Куда она ведет? Должно быть, в подвале есть вход в нее?
– Понятия не имею, – повторил Карл. Но увидев, как вновь помрачнело лицо Стефана, поспешно добавил: – Вы не представляете себе, как огромно это сооружение. Здесь много подвалов, но частично они разрушены, и до сих пор у меня не было повода рисковать своей жизнью, спускаясь туда. Я не знаю, куда ведет эта шахта. Да и не хочу знать. Если фон Тун лежит там внизу, то я могу только вызвать пожарную команду.
Его голос стал тише, и в нем послышалась какая‑то угроза, и это показало мне, что этот старик для Карла значит больше, чем он пытается здесь всем нам показать.
– Если он еще жив.
– Да, пожарная команда – это хорошая мысль, – подтвердил я. – Но вот опять проблема – надо ее как‑то известить. Кто‑то должен отправиться в деревню, и, похоже, придется пойти пешком, ничего другого не остается.
Стефан мрачно ухмыльнулся.
– Дай‑ка угадаю: похоже, ты рассчитываешь на меня, не так ли? – Он отрицательно покачал головой. – Забудь об этом. Я и сам об этом уже думал. Джип застрял в воротах как пробка в бутылочном горлышке. Там и мышь не прошмыгнет. Через крышу не пролезть, так как опущена решетка, а под днищем тоже не пролезть. Вам еще повезло, что у него есть задняя дверца, иначе бы мы вас просто не вытащили.
– Но должен же здесь где‑то быть второй выход? – сказал я и вопросительно посмотрел на Карла. В моих висках началась слабая сверлящая боль. Кроме того, снова зачесалась рука. Автоматически, не глядя, я провел большим пальцем по зудящему месту.
– Нет, – сказал Карл.
– Нет? – с сомнением переспросил Стефан.
– Во всяком случае, я ничего не знаю о другом выходе, – подтвердил Карл. – Ведь здесь раньше была крепость. Поэтому нет никаких других выходов. Исходили из того, что одного вполне достаточно.
– Крепость? – выпалила Юдифь. – А фон Тун нам рассказывал, что здесь раньше был монастырь.
– Здесь нет большой разницы, – вмешалась Мария. – В средние века многие монастыри строились как крепости, чтобы они могли служить защитой от врагов. Кстати, зачастую это был лишь предлог – строили монастырь, так как не могли получить официального разрешения на крепость.
Я почти не слушал. Моя головная боль становилась все сильнее и сильнее. Чего я ожидал после такой ужасной аварии? Вообще удивительно, что я все‑таки сносно себя чувствовал после такого. Я посмотрел на кухонный стол и белое тело на нем. Дыхание Эда было таким слабым, что нужно было специально присматриваться, чтобы его заметить. А его лицо было бело буквально как стена. Пожалуй, мне следует радоваться, что я вообще могу ощущать головную боль.
– А как насчет потайных выходов? – спросила Юдифь. Она подняла руки к вискам, чтобы слегка помассировать их, но, поймав мой взгляд, поспешно опустила их и смущенно улыбнулась. – Во всяком случае, в фильмах в крепостях всегда есть какие‑то ходы для побега.
– Возможно, и здесь есть что‑то вроде этого, – сказала Элен. – Знаешь, дорогуша, почему‑то всегда получается так, что тайные выходы остаются в тайне. Это как бы так задумано, понимаешь? Поэтому их и называют потайными.
Она насмешливо покачала головой: «Фильмы!» Она все еще стояла у раковины, но теперь держала в руке стакан с водой, о который она опустила что‑то маленькое, белое, наверное, таблетку.
– Ты насмотрелась образовательных программ? Или просто «Том и Джерри»?
Юдифь сделала глубокий вдох, и в ее глазах блеснуло что‑то, чего я никогда ранее не видел, но ее гнев исчез так же быстро, как и появился.
– Во всяком случае, там, на улице, есть хорошо замаскированная шахта, и никто здесь не знает, куда она ведет, мисс Всезнайка, – ехидно проговорила она. – И чем, собственно, это так уж отличается от тайного подземного хода, не подскажете? И почему, собственно, здесь не может быть второго такого?
Она с вызовом посмотрела на Элен, но та состроила презрительную гримасу и ничего не ответила. Она поднесла стакан к губам и пригубила свою воду. Я вспомнил коричневую жижу, которая текла из‑под крана, и почувствовал во рту противный привкус желчи.
– Давайте уточним, – Стефан вновь обратился к Карлу. – Так вы хотите сказать, что мы здесь в ловушке?
– Ну, я не стал бы выражаться столь драматически, – ответил Карл. – Но на данный момент мы крепко застряли. Это так. Но, разумеется, это ненадолго, – поспешил добавить он, заметив, как мрачнеет взгляд Стефана. – Самое большее – на несколько часов.
– Как так? – спросила Элен.
– Завтра утром, в восемь часов, приедет кейтеринг, привезет для вас завтрак, – ответил Карл. – Они обязательно заметят автомобиль и позовут на помощь. Нам только нужно дождаться их у ворот.
– В восемь? – одним махом Элен опустошила стакан и демонстративно посмотрела на свои наручные часы, которые, наверняка, стоили больше, чем месячный оклад всех нас, вместе взятых. Затем она взглянула на Эда: – Мы не можем ждать так долго.
– Я думала, с ним все хорошо? – тревожно спросила Юдифь.
– Учитывая обстоятельства, да, – ответила она. – Но знаешь, я ведь не человек‑рентген, насквозь не вижу. У него могут быть внутренние повреждения. Что‑нибудь слышала об этом?
Она энергично встряхнула головой, заметив, что Юдифь хочет что‑то ответить:
– Нельзя сказать, что за последние двадцать минут я до смерти влюбилась в этого идиота, но все‑таки он как‑никак мой пациент!
– На семнадцать процентов, или на все сто? – не унималась Юдифь.
Элен проигнорировала ее выпад и снова с вопрошающим взглядом обратилась к Карлу:
– А вы уверены, что здесь действительно нет чего‑то вроде черного хода?
– Определенно нет, – заверил ее Карл. – Иначе сорванцы из интерната его определенно бы отыскали.
– Но нам надо как‑то выбраться отсюда, – настаивала Элен. Она показала на бесчувственного Эда. – Если он умрет, то куча разных неприятных людей задаст нам кучу неприятных вопросов. И вам тоже, – добавила она, глядя на Карла. – Да, совсем забыла, еще и насчет фон Туна, – почти со скучающим видом добавила Элен.
– Но ведь это был несчастный случай, – прошептала Мария.
Нахмурив лоб, Элен внимательно рассматривала свой стакан, на дне которого еще осталась коричневая жижа, в которой плавали крошечные белые хлопья. Она поболтала стаканом из стороны в сторону и, наконец, пожав плечами, одним глотком допила все содержимое. Неприятное чувство у меня в желудке возобновилось.
– Давайте рассуждать здраво, – сказала она. – Если бы кто‑нибудь мне рассказал эту историю…
Она красноречиво пожала плечами, и каждому из нас стало понятно, что она имеет в виду. Был ли Эд жертвой тайно разработанного покушения (хотя я был автором этой идеи, она казалась мне все более и более абсурдной) или это действительно было стечением несчастливых обстоятельств, было относительно легко расследовать. Но два несчастных случая в один день – это уже многовато. Тем более если учесть, что один из пострадавших – человек, который за два часа до этого сообщил нам, что двое из нашей компании покинут эту крепость весьма и весьма богатыми людьми…
– А почему бы нам не убить сразу двух зайцев? – спросила Юдифь. – Давайте пойдем вниз и поищем фон Туна. Может быть, мы его и найдем. А если нет, то хотя бы выход.
Перспектива отправиться в экспедицию в темные сводчатые подвалы (разве Карл не предупредил нас только что об опасности их обрушения?) не особенно меня привлекала, и я не делал из этого тайны. Но альтернативой было остаться здесь в обществе Элен, так как Юдифь и даже Мария, к моему удивлению, сразу, не раздумывая ни секунды, присоединились к Карлу и Стефану – либо они насмотрелись фильмов про Индиану Джонса, либо перспектива остаться здесь наедине с Элен их пугала так же, как и меня. Хотя, пожалуй, это было гораздо лучше, чем просто сидеть здесь и ждать, пока кончится ночь, или мы все впадем в бешенство и вцепимся друг другу в глотку, или пока Эд умрет.
Единственная, кто осталась, это Элен, якобы для того, чтобы заботиться об Эде, если он очнется, но на самом деле скорее из‑за того, что она считала ниже своего достоинства лазить в грязных подвалах. Вы только представьте, если бы у нее сломался один из ее так тщательно наманикюренных ногтей! И чем оставаться здесь с ней наедине и слушать ее колкости, я все же предпочел подвал.
Юдифь все еще беспокойно осматривала своды, когда мы пересекали большой зал. Она не издала ни звука, но она слегка дрожала, и я вопреки своему желанию изумился ее мужеству. Я не был уверен, что на ее месте у меня хватило бы сил еще раз зайти сюда. Не говоря уже о том, что один только вид ее лица, облепленного пластырями, доказывал, что нападение летучей мыши было далеко не безобидно, а страх, который она испытывала перед летучими мышами, был не нормальный, обычный страх, а скорее фобия, и плевать на то, что говорила Элен. С фобиями не шутят. Я знаю, о чем говорю.
Карл молча указал на глубокую тень под лестницей, но тут же одним движением повернулся в практически противоположном направлении и направился к выходу. Стефан и Мария обменялись удивленными взглядами, но без возражений последовали за ним, и Юдифь смело присоединилась к остальным.
На улице все еще шел мелкий моросящий дождь и было промозгло. Ежась от холода, Юдифь прижалась ко мне и взяла меня под руку. Ее прикосновение было мне почти неприятно, хотя я не смог бы сказать отчего. Мне неловко стало от этого чувства, и я прижал ее руку своим локтем к себе поближе. Когда мы сошли вниз по лестнице, я изо всех сил старался не смотреть в сторону шахты.
Карл быстро, перепрыгивая через две ступени, сбежал по лестнице и упал на колени возле зияющей в мостовой дыры. Я думал подойти к нему, но Юдифь застыла на последней ступени, не давая мне сдвинуться с места, за что я ей был благодарен.
– Я что‑то… Я не могу понять… – пробормотал Карл.
– Чего? – холодно спросил Стефан. – Что кто‑то построил здесь эту ловушку? Я тоже не понимаю.
Карл взглянул на него как‑то неопределенно, неуверенно, но в этом взгляде было еще что‑то. При слабом освещении во дворе трудно было понять, что именно. Но это что‑то мне не понравилось.
– На этой шахте была решетка, – вымолвил он. – Это я совершенно точно знаю.
– Как? – сказала Мария. – Откуда?
– Потому что я сам ее сюда принес, – выпалил Карл. Через секунду, недоуменно пожав плечами, он добавил: – Во всяком случае, я помогал при этом.
– Это вы говорите после того, как еще пять минут назад утверждали, что здесь вообще нет никакого колодца? – добавил Стефан. Он подошел к Карлу и осторожно нагнулся к колодцу. – Здесь нет решетки.
– Но она была там! – закричал Карл. – Я еще в своем уме!
Стефан сердито посмотрел на Карла, и его голос стал тверже.
– Вы говорили о колодце. А это не колодец.
– А что? – спросил Стефан.
– Да откуда, черт возьми, я могу это знать? – зашипел Карл. Одним рывком он выпрямился. После того как мы ушли из кухни, казалось, он быстро обрел свою прежнюю уверенность в себе, если не сказать наглость. – Я не так часто бываю здесь. Кроме того, я не слишком ответственно подходил к этому.
– Как и положено управляющему? – ехидно проговорил Стефан.
– Да кто это вам сказал? – возмутился Карл. – Я иногда слежу за порядком, от случая к случаю, вот и все. Там, внизу, пауки и крысы кишмя кишат.
Он коротко взглянул на Марию, но ожидаемой реакции не последовало, и он продолжал, передернув плечами:
– Там, внизу, настоящий лабиринт.
– Ну и откуда же это вам известно, если вы здесь во дворе ничем не занимаетесь? – спросила Юдифь.
Какое‑то мгновение Карл смотрел на Юдифь почти с ненавистью и молчал. В следующую секунду он демонстративно повернулся и быстро зашагал по направлению к дому.
Нам с Юдифью пришлось практически отскочить в сторону, иначе бы он просто сбил нас с ног.
Я в смущении и с некоторой злостью посмотрел ему вслед, однако проглотил замечание, которое уже готово было сорваться у меня с языка. Ситуация была и так слишком напряженной, чтобы еще подливать масла в огонь.
На меня хорошо подействовал холодный свежий воздух, когда мы вернулись в зал, моя боль превратилась в тупое давление, и это было уже не так мучительно, хотя довольно неприятно. Карл привел нас к массивной двери под большой лестницей, которая выглядела настолько прочно, что, казалось, могла бы выдержать выстрел из пушки. Несмотря на это, он открыл ее без всякого труда. Как ни странно, петли даже не заскрипели и дверь открылась совершенно бесшумно. Если учесть, что Карл здесь почти никогда не был, дверь была в неплохом состоянии. Но и это замечание я оставил при себе.
– Может быть, нам нужно было взять с собой лампу? – неуверенно проговорила Мария. Я вспомнил о фонаре, который Карл оставил наверху, чтобы освещать коридор, и, похоже, Юдифь подумала о том же. Я не сомневался, что предположение, что нам придется спуститься по ступеням в полной темноте, было ей так же неприятно, как и мне.
– Хорошая мысль, – насмешливо сказал Карл, полностью открывая дверь и ощупывая за ней стену. Тут раздался сухой щелчок, как хруст сломанной сухой ветки. На стенах зажглись расположенные на определенном расстоянии друг от друга электрические лампочки, и мы увидели крутую, уходящую глубоко вниз каменную лестницу.
Я раскрыл рот, но Стефан опередил меня.
– Ну, прямо иллюминация, – пробормотал он. – А во всем остальном здании работает только пара лампочек. Как‑то это странно, вам не кажется?
– В подвале собственная электропроводка и автономная электросеть, – ответил Карл.
– А когда вы собирались нам об этом сообщить? – спросил Стефан. Его голос звучал довольно спокойно, но у Карла был такой вид, будто он боится, что Стефан сбросит его с лестницы.
– Должно быть, во время пожара, который случился десять лет тому назад, он пострадал меньше, чем все остальное здание, – ответил он, что вовсе не являлось ответом на вопрос Стефана. – Но я не знаю, где распределительные коробки.
– Давайте поищем их, – предложил Стефан.
Друг за другом мы спустились вниз по узкой лестнице. Юдифь еще крепче прижалась ко мне, что, учитывая крутой, опасный для жизни уклон лестницы, было совершенно неудобно. Ступени были очень изношены и, кроме того, несколько узковаты, чтобы можно было на них безопасно наступать, а бледный свет, который освещал лестницу, казалось, только усиливает темноту на ее конце. Навстречу нам снизу поднимался поток затхлого, застоявшегося воздуха, и я мысленно проклинал Карла зато, что он нам говорил про крыс и пауков. Тихий топот снующих туда‑сюда маленьких мохнатых и когтистых лапок конечно же только мерещился мне, это была игра моей бурной фантазии, но это ничего не меняло, потому что я все равно слышал его. В темноте, которая окружала последнюю ступеньку нашей лестницы, было что‑то угрожающее, и с каждым шагом это приближалось и становилось все страшнее. Там внизу что‑то поджидало нас. Нечто, что не имело ничего общего ни с моими фобиями, ни с крысами и пауками, ни с возможностью внезапного появления каких‑то препятствий или ям, которые могли подстерегать нас там, внизу. Это было что‑то намного более древнее, опасное и зловещее. Я совсем не хотел спускаться туда, вниз. Ни за что на свете. И если бы я сейчас был один, нет, если бы рядом не было Юдифи, я тут же повернулся и убежал бы что есть мочи, чтобы больше не возвращаться. И не только из подвала, но и вообще из этого дома, из этой крепости, из этого города. Но Юдифь была здесь. И я шел дальше, заклиная про себя небеса, чтобы Юдифь, сама одержимая своим страхом, не заметила, что происходит с ее отважным защитником.
На последних трех или четырех ступенях Карл заспешил и спустился раньше нас. Темнота проглотила его. Я довольно долго не видел его, достаточно для того, чтобы поднялся иррациональный страх, которым была пропитана темнота, но затем снова откуда‑то сверху раздался сухой щелчок, и я инстинктивно на мгновение зажмурил глаза, так как под потолком вспыхнуло множество неожиданно ярких ламп.
Карл никуда не исчез, и в помещении за его спиной не было ничего такого, что нарисовала моя расшалившаяся фантазия. И, тем не менее, открывшееся зрелище ошарашило меня. Я ожидал увидеть грязное, захламленное разной рухлядью помещение, с паутинами, грязью и грибком, но все было совершенно наоборот: длинный, совсем недавно отремонтированный коридор, стены которого были оштукатурены и покрыты белой краской, он был достаточно широк, чтобы его даже можно было назвать залом. Пол был не из старого булыжника, а ровненько забетонирован. Воздух был довольно влажный, но пах не плесенью и разложением, а бетоном, деревом и краской, как на обычной стройке. Этот подвал совершенно не подходил к тому зданию, под которым он располагался, так же как и заявление Карла о том, что он ветхий и что он вообще сюда не заходит.
– Да, рухлядь, не правда ли? – пошутил Стефан.
– Все меняется, – ответил Карл. – Эта половина только что отремонтирована два месяца назад, как раз потому, что особенно обветшала. А остальное – в катастрофическом состоянии.
Стефан многозначительно приподнял левую бровь, но воздержался от каких‑либо комментариев, и я тоже не стал ничего говорить. Запах здесь, внизу, был не так уж плох, но все‑таки моя головная боль стала сильнее. Она явно усилилась, как только мы спустились с лестницы.
Стефан медленно повернулся вокруг, внимательно осматривая свежевыкрашенные стены и одинаковые новенькие двери. Он прищурил глаза. Наконец он остановился, глядя в направлении, где предположительно был двор. Мне тоже показалось, что он не ошибся, но полной уверенности не было. После двери мы повернули налево, потом еще раз круто завернули, потом по лестнице… Нет, это было бессмысленно. Моя способность ориентироваться в пространстве никогда не была особенно хорошей, да и здесь я потерпел фиаско. Я должен был признать, что способности Стефана как следопыта превосходили мои.
– Туда, – Стефан показал, хотя не так уверенно, как мне бы хотелось, налево. К несчастью, коридор вел в другом направлении, но в том, в котором указал Стефан, была дверь. – Что там?
Карл упрямо передернул плечами.
– Там пара помещений, полных паутины и хлама, – ответил он. – Проклятие, здесь, внизу, нет ничего. Никакого выхода.
– Так почему вы так упорно не хотите нам показать, что там? – спросил Стефан.
Лицо Карла еще больше помрачнело.
– Безумие какое‑то! – ответил он. – У меня нет ни малейшего желания сломать себе шею, вот и все. Хотя, делайте что хотите. Не буду вам мешать.
Он повернулся резким движением и поспешил к двери, на которую указывал Стефан. Теперь, думается мне, он станет утверждать, что у него нет ключа от этой двери. Но это ему не поможет. Двери производили впечатление крепких, но они все же были из дерева, и, думаю, мне не составит труда вышибить их. Возможно, Карл по дороге к двери пришел к аналогичному заключению, потому что он залез рукой в карман брюк, вынул связку с минимум двадцатью однотипными ключами и некоторое время перебирал их, пока не нашел подходящий. Дверь отперлась и легко открылась на хорошо промасленных петлях как раз в тот момент, когда мы к ней подошли. За дверью была абсолютная темнота. Свет из коридора не рассеивал ее, а только чуть‑чуть ослаблял.
– Здесь нет света? – спросил Стефан.
Ни один из нас не шевельнулся. Несколько мгновений Карл упрямо смотрел на нас, потом возмущенно поднял плечи, не говоря ни слова, повернулся и исчез за дверью на другой стороне коридора. Его не было довольно долго, я даже начал беспокоиться, но когда он вернулся, он держал в руках старомодную керосиновую лампу. Кое‑где она была покрыта зеленой краской, но в основном была абсолютно заржавленная. Ее стеклянная колба треснула с одной стороны, ас другой была такая грязная, что мне показалось сомнительным, что такая лампа может давать хоть сколько‑нибудь света.
– А электричества нет? – голос Стефана звучал немного нервно.
– Я же говорил, мы только начали ремонтировать помещение, – ответил Карл. – У кого‑нибудь есть огонь?
Юдифь засунула руку в карман своего халата и почти бессознательно вытащила оттуда пачку сигарет и коробку спичек. Увидев в своей руке пачку «Мальборо», она со смущенной улыбкой засунула ее обратно в карман, как ученица интерната, которая была на волосок от наказания со стороны своей классной дамы, а коробку спичек протянули Карлу. Он взял ее, поставил керосиновую лампу на пол и опустился на корточки. Он так неловко пытался снять с лампы стеклянную колбу, что либо она сильно заржавела, либо он вообще не имел никакого понятия, как обращаться с такими вещами. Ему пришлось использовать четыре спички, прежде чем удалось поджечь фитиль.
– Пожалуйста, будьте осторожны, – сказал он, выпрямляясь и протягивая нам в руке лампу, которая действительно светила очень слабо. Но из его голоса куда‑то исчез заносчивый тон. Теперь он звучал заботливо: – Здесь на полу лежит много старого хлама. Хватит нам двух раненых за одну ночь.
Мы с Юдифью были последними в нашей процессии. В первый момент меня чуть не начала одолевать паника. Мое дыхание участилось, сердце застучало так сильно, что я даже начал ощущать боль, а пальцы стали дрожать так, что Юдифь не могла этого не заметить. Мне казалось, что изо всех углов одновременно на меня обрушивается страшная темнота, а монстры, гнездившиеся в моей фантазии, скидывают свои путы и набрасываются на меня, блестя своими зубами и когтями. Но паническая атака закончилась так же внезапно, как и возникла. Я стиснул зубы и заставил себя смотреть только на плывущий впереди кружок слабого света, в который превратилась лампа Карла, и через несколько шагов я почувствовал себя гораздо лучше.
Грязное стекло поглотало большую часть света, но в кромешной темноте, которая окружала нас, этого хватало для того, чтобы более‑менее сносно ориентироваться. Карл сказал правду: этот подвал не имел ничего общего с тем образцово вылизанным проходом, через который мы проникли сюда. Трудно было оценить его величину, так как бледный свет таял в темноте до того, как достигал стен, а пол состоял из того же булыжника, который я видел снаружи, и на равных промежутках торчали обложенные кирпичом колонны, которые подпирали свод над нашими головами. С беспокойством я отметил, что не все эти колонны были в хорошем состоянии, а мои шаги громко звучали на твердом полу и отдавались искаженным эхом из темноты, я то и дело натыкался на щебень или даже целые кирпичи, напрасно уговаривая себя, что они не свалились с потолка. Воздух пах уже не растворителями и известкой, а гнилью и заплесневелым деревом и слегка еще, наверное, разложением. Помимо своего желания и даже не замечая этого, мы вместе с Юдифью прибились поближе к Карлу и остальным, внутрь неравномерного желтого круга, который был единственной защитой от жутковатой темноты, которая, казалось, обступала нас все плотнее. Где‑то в этой темноте слышались звуки: капала вода, едва слышный нарастающий и убывающий рокот, наверное, шум генератора, про который рассказывал Карл. Но были и другие звуки. Что‑то шуршало. Что‑то прошмыгнуло. В какой‑то момент мне показалось, что я слышу высокий, тонкий писк, и это не была слуховая галлюцинация, потому что именно в этот момент Юдифь испуганно вздрогнула и остановилась, так тесно прижавшись ко мне, что мне стало больно. Живут ли летучие мыши в подвалах? Я не знал. Мои познания о них ограничивались тем фактом, что они существуют и что часто обитают в церковных колокольнях или на недостроенных крышах, но это вовсе не значило, что их не могло бы быть в таком милом, уютном погребке, как этот. Вероятно, Юдифь могла бы разъяснить мне этот вопрос, и я уже чуть было не спросил ее об этом, однако в последний момент проглотил свои слова. Вполне достаточно того, что один из нас уже находится на грани истерического припадка.
Спустя целую вечность (то есть приблизительно двадцать шагов) Карл остановился перед низкой, но на вид массивной, обитой металлическими полосами двери. Я ждал, что он опять полезет в карман за своей связкой ключей, но он только молча протянул Стефану свою лампу, взялся обеими руками за тяжелый металлический засов, который запирал дверь, и отодвинул его с заметным усилием. На этот раз я услышал отвратительный скрип старого, наполовину заржавленного железа, и теперь это было особенно неприятно.
С тем же усилием, с которым он отодвинул засов, Карл открыл дверь и снова взял лампу в руку. Сразу за дверью мы увидели впереди участок каменного свода, который даже в середине был такой низкий, что туда нельзя было пройти во весь рост.
– Что это? – спросил Стефан.
Карл пожал плечами, и это его движение передалось лампе в его руке, и по помещению заскакали в разные стороны маленькие лучики, что, казалось, наполнило проход какой‑то таинственной жизнью. Надеюсь, он не хотел этого.
– Еще один подвал, – сказал он. – Если кто‑нибудь из вас любит старую рухлядь, он порадуется от всего сердца.
Стефан смерил его коротким, недобрым взглядом, не говоря ни слова, взял у него из рук лампу и первым вошел в помещение. Круг света переместился дальше и оставил нас с Юдифью в темноте, но осветил большую часть сводчатого прохода, так что можно было различить двери, которые выделялись на левой стороне. Они были очень старые, высотой не больше полутора метров, и внешне производили впечатление очень мощных. У каждой была отделанная ржавой железной планкой зарешеченная смотровая щель, величиной с ладонь, и деревянный, но очень массивный засов. Если бы меня спросили, как выглядит коридор с тюремными камерами, я бы сказал, что это он и есть.
– О Боже, что это? – прошептала Мария.
– Понятия не имею, – весело ответил Карл. – Но я думаю, что в старину лучше знали, как поступать с непослушными детьми.
Мария бросила на него сердитый взгляд, но ничего не сказала. Вместо этого она подошла к ближайшей из этих странных дверей и открыла ее. По моим подозрениям, если учесть ее вес, она должна была приложить к этому всю свою силу, а звук, который возник при этом, заставил меня вспомнить огромный дубовый шкаф, который двигают по широкой шиферной доске величиной с футбольное поле. Стефан, который уже отошел на несколько шагов, вернулся и посветил лампой в открывшееся за дверью помещение.
Я был прав. Это была камера. Она была ненамного шире двери, четыре‑пять шагов в длину и такая низкая, что человек нормального роста не мог стоять там прямо. Окна не было, но в каждой из трех стен было вделано тяжелое железное кольцо, предназначение которого было очевидно. В остальном комната была абсолютно пустой. Мысль, что в этом помещении томились закованные люди, а может быть, и много людей, привела к тому, что у меня на спине выступил холодный пот.
– Очаровательно, – сказал Стефан. – Должно быть, это апартаменты, которые предоставлялись клиентам социальной службы.
Никто не засмеялся. Мария посмотрела на него с легким упреком, Стефан быстро выпрямился, и сразу же раздался удар, с которым он треснулся затылком о низкий свод камеры. Если это правда, что Господь быстро наказывает за мелкие прегрешения, то он в этот момент был особенно внимателен к Стефану.
Мы продолжили наш путь. Мы насчитали всего три такие тюремные камеры, дальше шли помещения побольше, хотя тоже без окон, их двери были открыты, если они вообще имелись. В отличие от первых маленьких камер, эти помещения не были совершенно пустыми, в них было полно всякой всячины: древний, пришедший в негодность домашний скарб и всякая рухлядь, о которой уже говорил нам Карл. Это были старинные шкафы, парты и стулья, наполовину разобранные витрины, остовы кроватей, изношенная мягкая мебель, старинная кухонная плита, которую топили еще дровами или углем. Для любого торговца антиквариатом было бы настоящей находкой очутиться здесь и внимательно осмотреться. Но помещения выглядели так, как будто сюда уже очень давно никто не заглядывал. Толстенный слой пыли превратил большую часть без разбора набросанной друг на друга мебели в некое подобие мрачной сюрреалистической скульптуры, но я не видел никаких пауков, о которых говорил Карл, а только огромные, покрытые спекшейся и затвердевшей пылью сети паутины размером с небольшие простыни. За одной из открытых дверей я обнаружил тяжелый допотопный генератор, заваленный почти до потолка горой старых ржавых бензиновых канистр, а в одной комнате было полно старых книг, которые с течением времени спрессовались в компактную массу. Мы не нашли ни замаскированного выхода, ни каких‑либо следов исчезнувшего фон Туна.
Так как я больше не доверял своему чувству времени, я подошел двумя быстрыми шагами к Стефану и воспользовался светом его лампы для того, чтобы взглянуть на свои наручные часы. Я был довольно сильно удивлен, когда установил, что мы находимся здесь всего пять минут, – по моим представлениям, прошло не меньше часа. Стефан взглядом проследил за моими действиями, нахмурил лоб и остановился.
– Какой же огромный, черт подери, этот подвал! – обратился он к Карлу. – Мы должны были уже давно быть под двором.
– Понятия не имею, – ответил Карл. – Раньше я был здесь всего один раз. Там дальше ничего нет.
Он сделал движение головой в темноту в направлении конца прохода. Стефан смерил его взглядом, который явно показывал, что он не слишком доверяет его словам, молча повернулся и быстрым шагом пошел дальше.
По меньшей мере, с первого взгляда казалось, что Карл сказал правду. Проход закончился едва ли не через дюжину шагов кирпичной стеной, которая была старой, однако производила впечатление несколько более поздней, чем все это подземное здание. И по самим кирпичам, и по способу кладки создавалось впечатление, что коридор был заделан в более позднее время.
– Теперь ваша душенька довольна? – спросил Карл. – Или мне принести отбойный молоток, чтобы вы могли сломать стену?
Стефан бросил на него презрительный взгляд, повернулся, но вдруг остановился, повернулся обратно, поднял лампу чуть повыше и внимательно осмотрел каменную кладку в слабом свете керосиновой лампы. Лицо его посерьезнело.
– Кажется, кто‑то это уже сделал, – сказал он.
– Что это значит? – спросила Юдифь.
Стефан указал на одно место на высоте груди, которое на первый взгляд ничем не отличалось от всей остальной стены.
– Кто‑то пробил здесь дыру в стене, – сказал он. – Видите? Вот эти кирпичи совсем новые. И раствор свежий. Не больше трех месяцев.
– А может быть, вы совершенно случайно еще и инженер‑строитель? – спросил Карл.
Стефан ответил, даже не взглянув на Карла:
– Нет. Но у меня есть глаза.
Он похлопал ладонью по стене, обозначив участок примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров, в том месте, что он нам только что показывал, и сказал еще раз:
– Должно быть, кто‑то хотел узнать, что за этой стеной.
– Думаю, что это невозможно, – сказал Карл. – Тогда бы он не стал заделывать дыру.
Хотя и неохотно, я должен был признать, что на этот раз Карл прав. А если и нет – у нас все равно не было ни времени, ни необходимого инструмента, чтобы разрушить эту стену, возможно лишь для того, чтобы обнаружить, что за ней не было ничего, кроме еще одной стены.
– Ну хорошо, – нехотя проговорил Стефан. – Пойдемте назад.
Никто не возражал. Я полагаю, что и сам Стефан втайне был рад выбраться из этих таинственных катакомб, так как он шел гораздо быстрее, чем сюда. Внезапно он остановился, нахмурил лоб и уставился на керосиновую лампу.
– Что? – тревожно спросила Мария.
Стефан ничего не ответил, повернулся, поднял лампу на вытянутую руку вверх и уставился на нее с выражением высочайшего сосредоточения.
– Действительно, – наконец пробормотал он.
– Действительно – что? – спросил я.
Я не получил ответа, как и Мария, однако Стефан подошел ко мне, довольно решительно отодвинул меня рукой в сторону и шагнул в дверь, перед которой он остановился. Когда он осветил помещение, я увидел, что это та самая комната с генератором и пустыми бензиновыми канистрами.
– Вы ничего не замечаете? – спросил Стефан.
Я сделал ему одолжение и внимательно осмотрелся в этом безнадежно забитом хламом подвальном помещении, потом, уже рассердившись, отрицательно помотал головой. Мне было не до игры в загадки. Все, чего мне хотелось, это как можно скорее смотаться отсюда.
Стефан поднял лампу еще выше. Огонь заколыхался, и свет лампы начал отбрасывать причудливо танцующие, беспокойные тени на стены комнаты.
– Меня это не удивляет, – сказал он. – В тот раз я тоже этого не заметил.
– Чего? – спросила Юдифь. Казалось, она нервничает.
– Свет, – ответил Стефан. – Он колышется. Ты видишь?
Он держал лампу совершенно без движений, но за грязным, закопченным стеклом пламя колыхалось, качаясь из стороны в сторону.
– Здесь дует. Не очень сильно, но, если быть внимательным, это можно почувствовать.
Он был прав. Сквозняк, конечно, не сбивал с ног, но после того, как Стефан сказал об этом, я почувствовал совсем слабый поток воздуха, который исходил из того места, из которого он никак исходить не мог: как раз из подвального помещения.
– Но это чепуха какая‑то, – сказал Карл. Мне показалось, что сказал он это как‑то нервозно. – В этих развалинах дует всегда и изо всех углов.
Стефан ничего ему не ответил, он вошел в комнату и медленно обвел лампой полукруг справа налево. Танцующие тени, которые сопровождали это движение, превратили старый генератор в какое‑то ужасное чудовище.
– Вы с ума сошли! – зашипел Карл. – Это же канистры с бензином!
Стефан не удостоил его даже самого короткого взгляда, а, напротив, сделал еще один шаг по направлению к неаккуратному нагромождению канистр, которое достигало почти до самого потолка. Ему не пришлось даже особенно тянуться, чтобы снять верхнюю канистру. Не обращая внимания на испуганное покашливание Карла, он открыл ее и потряс.
– Пусто, – сказал он. – Думаю, что уже лет пятьдесят.
Он снова поднял лампу и снова обвел ею полукруг. Когда лампа проходила мимо генератора, ее пламя колыхалось только от движения руки. Затем он провел лампой вдоль стопки канистр, и колыхание явно усилилось.
– За ними что‑то есть, – сказал он. – Вот здесь. Держи.
Он сунул лампу мне в руку, схватил сразу четыре лежавшие друг на друге канистры и кинул их в сторону. Карл что‑то сказал, но его слова потонули в грохоте пустых металлических канистр, Стефан накидал одну горку, потом еще одну и еще одну. И уже через несколько мгновений стало понятно, что Стефан был прав. То, что выглядело массивным препятствием, оказалось лишь тщательно построенной стеной из пустых канистр, за которой в стене зияла огромная дыра высотой в метр.
– Ну вот, – сказал Стефан. Его голос звучал радостно. – Похоже, у вас тут водятся большие мыши.
Он больше не старался брать канистры по одной, а просто разбрасывал их куда попало, затем протянул требовательным жестом руку назад и сердито посмотрел на меня через спину, так как я не поторопился сразу дать ему лампу.
Я чувствовал себя все более неуютно, а рука Юдифи крепче вцепилась в мои пальцы. Стефан, который в почти гротесковой позе лежал на остатках кучи разбросанных ржавых канистр, протянул руку с лампой в дыру, при этом мы не увидели ничего, кроме колыхавшихся теней и танцующей пыли, но поток воздуха стал явно сильнее, и хотя он все еще неприятно и затхло пах, как и все здесь, было очевидно, что воздух свежий. В это время вдруг стало еще темнее, и я пытался бороться с мыслью, что механическое чудовище рядом со мной под покровом темноты превратится во что‑то другое.
– Да, здесь кто‑то чертовски постарался, – сказал Стефан. Его голос разнесся из дыры в разные стороны. Должно быть, помещение на том конце дыры довольно большое. – И это – оп! Что это?
С сильным позвякиванием и каким‑то шумом он полностью протиснулся в дыру, исчез в ней и выпрямился по ту сторону. В этот момент тьма сомкнулась вокруг меня как душная волна. Юдифь глубоко вздохнула и затаила дыхание, и даже Мария издала какой‑то неопределенный, но явно испуганный звук. Мое сердце бешено заколотилось. Возможно, единственной причиной, по которой я поспешил последовать за Стефаном, было то, что я чувствовал, что иначе мне не справиться с этим приступом паники. Я не такой уж трус, не больше, чем большинство остальных, и у меня нет никакого преувеличенного страха темноты, но тут было что‑то другое. С огромной скоростью, натыкаясь в накиданные в беспорядке канистры, спотыкаясь и рискуя упасть, я, встав на четвереньки, последовал за Стефаном и начал карабкаться в дыру, не выпуская руки Юдифи, которую я конечно же мог бы отпустить, если бы она не вцепилась в меня так крепко. Я быстро дополз, резко выпрямился по другую сторону стены и так близко оказался от Стефана, что чуть не толкнул его, но не потому, что мне хотелось быть поближе к Стефану, просто я стремился к свету его лампы. Помещение, в котором мы оказались, должно было быть довольно большим. В первое мгновение я увидел лишь непонятный хаос теней и очертаний, по которым свет керосиновой лампы проносился слишком быстро, чтобы я мог что‑нибудь различить. Но этот погреб был гораздо больше комнаты с генератором за стеной, а поток воздуха был таким сильным, как будто к моему лицу прикоснулась холодная рука. Совершенно автоматически я повернулся в соответствующем направлении, ожидая увидеть там, вверху, под потолком, серую тень, возможно, окно или узкий вход в вентиляционную шахту.
– Что это здесь? – пробормотала Юдифь. Вопрос был обращен к Карлу, который последним пролез через отверстие, все еще стоял на карачках и так нехотя и обстоятельно выпрямлялся, что создавалось полное впечатление, что он зачем‑то тянет время.
– Откуда мне знать? – ответил он с вызовом.
Что‑то стукнуло. Я испуганно повернул голову и увидел рядом с собой тень, которой не должно было быть, не могло быть, а через секунду стук повторился и разбилось стекло.
– Оставайтесь, где стоите! – сказал Стефан. – Мне кажется, здесь стоит…
Вместо того чтобы продолжить, он с шумом поставил лампу, и несколько секунд мы слышали лишь шорохи и скребки. Затем он чиркнул спичкой, и раздалось тихое шипение, что в первый момент показалось мне очень знакомым, чего я, однако, никак не мог классифицировать. И только после того, как рядом с керосиновой лампой Стефана возник второй, яркий и белый свет, я узнал светильник для кемпинга.
– Очень интересно, – сказал Стефан.
Я не был уверен, что он имеет в виду то же, что и я, особенно когда увидел взгляд, который он бросил на Карла. Я не стал поворачиваться к Церберу, а только сомкнул на несколько секунд веки и несколько раз моргнул, чтобы привыкнуть к новому освещению. Это помещение тоже было построено из старого, грубого кирпича и имело сводчатый потолок, но было гораздо больше, чем комната за стеной. Стефан поставил свою лампу на что‑то, что раньше, возможно, служило верстаком, а теперь было завалено всяким мусором. Рядом с ним находилась какая‑то деревянная перегородка высотой до колена, длиной примерно в два метра, которую я в первый момент принял за старинный ящик для картофеля, пока не обнаружил изъеденную ржавчиной, почти под самым потолком печную заслонку. Воздух шел оттуда. Это не было окно, а лишь печная вытяжка, которая больше не закрывалась плотно или вообще никогда не закрывалась. Противоположная стена, которая находилась на расстоянии восьми или десяти шагов, была полностью занята металлическими стеллажами, которые не только были вделаны вплотную к своду, но и выглядели настолько массивно, будто были сделаны на века. Так же, как и верстак, полки стеллажей были плотно заставлены всевозможным хламом, но света кемпинговой лампы не хватало, чтобы различать детали. Я только составил общее впечатление неразберихи. Блестел какой‑то металл или стекло.
– Интересно, – еще раз сказал Стефан.
На этот раз я доставил ему удовольствие своим вопросом:
– Что именно?
Стефан указал на газовую лампу.
– Эта штука совсем новая, – сказал он. – И баллон полный. Даже слышно, что давление там сильное.
– Ну и? – спросила Мария. Она перестала шарить в темноте и подошла к нам, так осторожно переставляя ноги, как будто шла по битому стеклу.
– Кто‑то был здесь, внизу, – ответил Стефан. – Я думаю, это тот, кто так старательно замаскировал этот проход.
Он не назвал имени Карла, но говорил с такой неприкрытой насмешкой, что Карл вынужден был оправдываться.
– Ну что вы на меня уставились, – сказал он. – Я понятия не имею, что здесь произошло. Да мне и неинтересно.
Стефан что‑то ответил, но меня это не интересовало, так как оба они могли провести остаток ночи, споря друг с другом, мне уже не было до этого дела. Я решил, что лучше потрачу время на то, чтобы снова, на этот раз уже более внимательно, осмотреть жуткий подвал. Мои глаза постепенно в достаточной степени привыкли к слабому свету. Я теперь заметил, что стены здесь в пятнах грибка и плесени, но когда‑то это помещение должно было выглядеть совершенно по‑другому и служить какой‑то другой цели. На стене слева от нас еще виднелись тени от шкафов, которые раньше там стояли достаточно долго, чтобы оставить следы. Целый пучок толстого медного кабеля, изолированного уже ставшей хрупкой, почерневшей резиной, тянулся вдоль стены под самым потолком и сползал вниз подобно странным лианам до середины стены, где он заканчивался у целой батареи старомодных выключателей и распределительных коробок. Под этим раньше должно было стоять что‑то большое и тяжелое. Не обращая внимания на Стефана и Карла, которые тем временем состязались в колкостях, я взял керосиновую лампу Карла и подошел поближе к стене. Теперь я увидел, что это странное скопище выключателей, распределительных коробок и других, совершенно мне не известных аппаратов, должно быть, минимум пятидесяти‑ или даже шестидесятилетней давности, а может быть, и больше. Под полувековым слоем грязи, супившимся здесь, я не сразу разглядел, что каждый кабель был бережно надписан. Я переложил лампу из правой руки в левую, облизнул указательный палец языком и попытался стереть грязь с одной маленькой таблички, чтобы прочитать надпись. Результат был совершенно неудовлетворительный. Грязь имела консистенцию цемента и отмывалась примерно так же легко, но, по крайней мере, я выяснил, что табличка сделана из эмалированного металла, а надпись мне в любом случае не понять, так как она состояла из комбинации букв и цифр, которые поймет только тот, кто знает, что они означают.
– Странно, – проговорила Юдифь. А я и не заметил, что она стояла у меня за спиной.
– Что? – спросил я скорее из вежливости, желая зарекомендовать себя хорошим собеседником, нежели потому, что мне интересно было услышать ее ответ. (Тем временем я уже находился в такой точке, что мог спокойно сознаться себе в том, что я действительно любил ее и внутри себя даже сам почти верил, что вполне имел бы желание и возможность сделать то, что я сделал, вступить с ней в близкие отношения, даже если бы я познакомился с ней при обычных обстоятельствах, в мирной жизни. Невзирая на это, она все‑таки была женщина и поэтому с ней следовало обращаться так же, как со всеми особями женского пола, руководство по эксплуатации которых я довольно основательно изучил. Если ты так хочешь, можешь приходить хоть на бровях и слишком поздно, шаркай испачканными в собачьем дерьме ботинками по белому ковру и гаси свои окурки в кашпо с пальмой – но слушай ее! Все равно, что она говорит, все равно, где и когда, только никогда не показывай ей, что ты равнодушен к ее словам.) В конце концов, с самого нашего прибытия в Грайсфельден с нами постоянно случались вещи, которые так или иначе можно было бы назвать весьма странными, если не абсолютно абсурдными. Здесь, внизу, тоже. Мне хотелось выбраться отсюда.
Юдифь показала движением головы на кусочек величиной с почтовую марку, который я только что с таким трудом расцарапал.
– Это старонемецкий шрифт, – сказала она.
Я еще раз взглянул на надпись и пожал плечами. По мне, хоть бы это была и древневавилонская клинопись, какая разница! Это бы меня не впечатлило. С каждой секундой, которую мы проводили здесь, внизу, с каждым вдохом этого сырого, холодного, пахнущего разложением воздуха, который проникал в мои легкие, во мне росла потребность немедленно повернуться и вырваться отсюда. Но между тем чувство, которое вынуждало меня к этому, было уже не страх. Это была внезапная, непоколебимая решимость, не оставаться здесь ни в коем случае. Хотя я уже был здесь когда‑то раньше…
– Готический шрифт, – вмешалась Мария. Очевидно, и у нее не было никакого желания наблюдать за церемониальным токованием Карла и Стефана, поэтому она и подошла к нам. Однако мне это было неприятно.
– Ага, – лениво сказал я. – Ну и что?
Мария покачала головой.
– Это готический шрифт, – еще раз сказала она. – Раньше все печатали таким шрифтом. Но он вышел из моды где‑то в сороковых.
– Что‑то вроде Зюттерлина? – предположила Юдифь.
– Нет, – ответила Мария. – Хотя некоторые путают эти шрифты. Эта надпись должна быть шестидесяти‑ или семидесятилетней давности.
Она сильно дрожала. Она проследила взглядом старую электропроводку вплоть до места, где она исчезала в стене. Если мысленно продолжить эту линию, она, вероятно, попадет как раз к тому огромному генератору с другой стороны этой стены. То, что стояло здесь примерно целое поколение назад, должно было потреблять довольно много электрического тока. И вот что странно: внезапно у меня возникло чувство, что я должен был знать, что это было. Это было то же самое, что и незадолго до этого, в моей комнате. Хотя я совершенно определенно никогда здесь не бывал, у меня вдруг возникло такое явное ощущение дежавю, что на спине у меня выступил холодный пот.
И здесь совершенно не годилось доморощенное объяснение Юдифи. Возможно, оно сошло бы для той комнаты в верхнем этаже, и из моего подсознания всплыли все воспоминания из прочитанных книг, увиденных фильмов и всяких стереотипных представлений, которые я когда‑либо слышал об интернатах и закрытых учебных заведениях. Но затхлое подземелье, генератор электрического тока, который, как мне казалось, мог бы снабжать током небольшой городок, приборная доска, словно из музея электричества, – все это вовсе не относилось к представлениям, которые я мог бы связать с интернатом.
И не только это. Уже только то, что это помещение казалось мне каким‑то таинственным образом знакомым, было достаточно плохо, но удивительно и пугающе было то, что я точно чувствовал, что здесь чего‑то не хватает. Не только шкафов, которые оставили свои призрачные тени на стене, не приборов, к которым были подведены кабели. Было что‑то еще. Здесь находилось что‑то еще, что…
– Жутковато, – проговорила Юдифь, и я потерял мысль.
В эту секунду я ее почти ненавидел. У меня было такое чувство, что я вот‑вот нащупаю ответ. Решение было здесь, так близко, что нужно было только протянуть руку, чтобы схватить его, но голос Юдифи спугнул его, как чуткое животное, которое лишь зазевалось на секунду, но потом вмиг снова спряталось.
– Да, – ответил я. Вероятно, в моем голосе против моего желания отразились мои чувства, потому что Юдифь сконфузилась и взглянула на меня даже как‑то испуганно. Она хотела что‑то спросить, но я резко обернулся и подошел к стеллажам, которые занимали заднюю стену подвала. Я ничего не мог поделать с тем, что постепенно становился все более истеричным.
Обе дамы последовали за мной, и это только потому, вероятно, что им просто не хотелось оставаться в темноте, и я поднял лампу повыше. Юдифь коротко вскрикнула, отшатнулась назад и закрыла ладонью рот. Я услышал, как Стефан с Карлом прекратили свой идиотский спор и быстрыми шагами поспешили к нам. Часть меня, которая еще не была охвачена истерикой, снова решила сделать то, что я обычно делаю в таких случаях (это когда я веду себя по‑идиотски) и разыграть героя. Я поднял лампу еще выше, вытянул другую руку вперед и схватил тот предмет, который вызвал такой очевидный ужас у Юдифи.
Это была стеклянная банка для консервирования. Как и все вещи на этих стеллажах, ей было пятьдесят или шестьдесят лет, одна из тех тяжелых, сделанных из толстого стекла, на крышке которых выпуклым шрифтом красовалась фамилия производителя, и закрывались они при помощи резиновых колец и металлических ободков, которые должны были сохранять содержимое банок на целую вечность.
Этой банке явно не повезло выполнить свое предназначение. Она была такая тяжелая, что мне было тяжело держать ее одной рукой, пытаясь в свете керосиновой лампы прочесть выцветшую надпись на этикетке. Что бы ни было в этой банке законсервировано, превратилось в слизистую черную жижу, оставлявшую при поворотах волокна на внутренней стороне банки, а внутри нее плавали какие‑то противные бесформенные комки.
– Это омерзительно, – с отвращением произнесла Юдифь. Она снова подошла поближе и попыталась улыбнуться, чтобы как‑то сгладить тягостность ситуации, но это ей не удалось.
Я лишь согласно кивнул и попытался, поворачивая банку дальше, прочесть надпись на крышке. «Гордость домохозяек» – гласили старомодные резные выпуклые буквы.
– Скорее всего, это наглая ложь, – со смехом сказал я.
– Это зависит от хозяйки, – ответила Юдифь. – Ты же не знаешь, что она…
Ее глаза округлились. Смутившись, я еще раз посмотрел на банку в моей руке – и тут я затаил дыхание от страха и, объятый ужасом, выпустил банку из рук. В липкой жиже что‑то шевельнулось!
Банка упала на пол, но не разбилась. Звук, с которым она стукнулась о твердый камень, был такой же, как если бы на пол упал массивный железный шар, и я услышал тихий свист, после которого распространился отвратительный запах. Несмотря на все случившееся, банка еще немного покатилась по полу и остановилась, совершенно не поврежденная внешне.
– Что это все значит? – спросил Стефан.
Запах становился сильнее. Свист прекратился, но было совершенно очевидно, что герметичность банки нарушена.
Юдифь издала такой звук, как будто ее сейчас вырвет, и, закрыв рот ладонью, отошла на шаг назад. Даже Стефан внезапно побледнел. На этот раз всех нас удивила Мария. С совершенно отчетливым выражением отвращения, но без малейшего колебания она опустилась на корточки и повернула банку на полу кончиками пальцев, чтобы прочесть бумажную этикетку, на которой что‑то было написано карандашом. Потом она тихо засмеялась.
– Что тут смешного? – спросил Стефан.
– «Маринованные сливы», – вслух прочла Мария. – Срок хранения до декабря 1954 года. Хочет кто‑нибудь попробовать?
Она выпрямилась, поднялась и оглянулась, как будто всерьез ожидала ответа на свой вопрос. Так как ответа не последовало, она добавила, обводя рукой стеллажи:
– У нас есть еще груши, абрикосы, яблочный мусс, если вы не любите сливы.
– Ты можешь читать эти каракули? – удивилась Юдифь.
– Это действительно Зюттерлин, – пояснила Мария, но уже с некоторой нервозностью в голосе, как будто сама испугалась своей смелости. – Этот шрифт назван в честь педагога и графика Зюттерлина, а читать – это громко сказано. Могу расшифровать некоторые отрывки.
– Ну, я думаю, теперь мы можем идти дальше, – настаивал Карл. – Полагаю, никто не хочет перекусить?
Никто не засмеялся, и даже нервная усмешка Карла выглядела просто беспомощно. Он начал нервно топтаться на месте, озираясь вокруг, избегая при этом смотреть на стеллажи. Можно было подумать, что он их просто боится…
– Еще один момент, – сказал я. Мне показалось, что при более ярком свете газовой лампы за стеллажами блеснуло что‑то металлическое. Это стоило мне очень больших усилий, но все же я по широкой дуге обогнул лежащую на полу банку, подошел к стеллажам и взялся за одну из стоек и попробовал ее потрясти, чтобы проверить, можно ли их сдвинуть. – Давайте вместе возьмемся.
– Да что это еще за безумие? – спросил Карл.
– Да, я тоже спрашиваю себя об этом, – задумчиво проговорил Стефан, но при этих словах он так многозначительно смотрел на Карла, и голос его стал значительно строже. Даже в таком бледно‑желтом, слабом свете масляной лампы было заметно, что лицо Карла побледнело еще больше.
Напрасно Стефан ждал ответа, через мгновение он пожал плечами и, не говоря больше ни слова, подошел ко мне. Пока я пытался сдвинуть стеллажи в одиночку, мне не удавалось, но вдвоем мы без особого труда отодвинули их в сторону, что оказалось неудивительным. Оказывается, стеллажи вовсе не были такими стационарными, как казалось, а передвигались на множестве вделанных в днище колесных опорах, которые, кстати, были довольно хорошо смазаны маслом. За ними мы увидели довольно крепкую на вид металлическую дверь, которая была еще дополнительно обита железными планками и заперта на модный цилиндрический замок.
– Дайте отгадаю, – не скрывая своего раздражения, обратился я к Карлу. – Эту дверь вы видите впервые, не так ли? А также не имеете ни малейшего понятия, что находится за ней.
– Совершенно верно, – с вызовом ответил Карл. Выражение его лица было олицетворением нечистой совести. – Никогда раньше я ее не видел.
Стефан многозначительно закатил глаза, но воздержался от комментариев, опустился вместо этого на корточки и обследовал кончиками пальцев следы царапин, которые оставили на полу металлические колеса стеллажей. Некоторые из них были свежими, но далеко не все. Стеллажи часто отодвигались.
– И, разумеется, у вас нет ключа от этой двери, – предположил я.
– Разумеется, нет, – с таким же вызовом ответил Карл. – Как я уже говорил, я вижу эту дверь в первый раз.
Его голос был поразительно спокойным, но его глаза бегали туда‑сюда, словно глаза затравленного зверя. Я инстинктивно напрягся, чтобы преградить ему дорогу, если он попытается сбежать. Он выглядел так, как будто он вот‑вот это сделает.
– Должно быть, это были рабочие, которые делали ремонт, – сказал он. – Они…
Стефан молча встал и одним очень точно рассчитанным, хотя с виду почти неторопливым шагом оказался возле Карла и засунул руку в карман его брюк. Карл протестовал во все горло и даже попытался оттолкнуть его руку в сторону, но Стефан не обратил на это никакого внимания. Когда он вынул руку из кармана штанов Карла, он держал увесистую связку, на которой было как минимум две дюжины ключей. Большинство из них были старинными и заржавленными, такие старинные большие ключи с выдающимися бородками, но среди них были два совершенно новых, модных ключа, из блестящего золотистого металла, в этот раз наша взяла.
Практически первый же ключ, который я испробовал, подошел. С негромким щелчком рычаг открылся.
– А поскольку вы ее ни разу не видели, излишне упоминать, что вы ее еще ни разу не открывали, – проговорил Стефан таким тоном, который был так же сух, как песок пустыни на палящем солнце. – Ничего, если мы там найдем вашу персональную сумочку агитатора или вашу подлинную налоговую декларацию?
Карл угрюмо глянул на него и плотно поджал губы. Стефан одарил его недоброжелательным и одновременно презрительным взглядом, затем подошел к двери и размашистым демонстративным движением распахнул ее. Хотя внешне она выглядела массивной и тяжелой, она открылась с такой легкостью, что он чуть не потерял равновесие, и я с трудом подавил злорадную усмешку. Вместо этого я ударом подпихнул Карла к двери, чтобы он первым вошел в нее, не то он, оказавшись в хвосте, мог предпринять попытку побега или сотворить бы еще какую‑нибудь глупость. Я был весьма далек от того, чтобы слепо ему доверять.
В отличие от предыдущих подвалов (где, как я теперь предполагал, Карл намеренно вывел из строя лампы), здесь работало электрическое освещение. Помещение освещала болтающаяся под потолком электрическая лампочка без абажура. В комнате стояла парта, на ней лежали пластиковый скоросшиватель и старый кинжал с коричневой деревянной ручкой и металлическими ножнами. Вдоль стены аккуратным рядком стояли различные рабочие инструменты: кувалда, кирка, лопата и всякое другое. Рядом с инструментом стояли на полу два современных переносных прожектора, которые обычно применяются на стройках.
– Смотри‑ка! – пробормотал я и бросил на Цербера, который забился в дальний угол комнаты, ядовитый взгляд. Я вынул кинжал из ножен. ЛУЧШЕ БЫТЬ, ЧЕМ КАЗАТЬСЯ – большими буквами было выгравировано на клинке. Нож неожиданно для меня оказался очень тяжелым и на ощупь показался мне – о, ужас! – знакомым.
– Жутко, – проговорила Мария. При этом мне почему‑то казалось, что из нас она чувствует себя здесь, внизу, под землей, лучше всех. Как будто она все время только и делала, что искала какие‑то дыры в полу, через которые можно выбраться из уютного погребка, бункера или канализационного канала.
– Ты права, – добавила Юдифь. – Но это нам все равно ничего не дает. Мне кажется, я здесь единственная, кто еще не забыл, зачем, собственно, мы сюда забрались, вам не кажется?
Я посмотрел на нее с некоторым ощущением вины. Если честно отвечать на ее вопрос, то я бы сказал «да», и мне стало очень стыдно, когда я подумал о фон Туне, который, возможно, лежит от нас всего в паре шагов и, может быть, именно в этот момент умирает, а мы тут разыгрываем Индиану Джонса. И все же я посмотрел на Юдифь лишь слегка смущенно, но не сдвинулся с места.
– Можно мне посмотреть?
Я испуганно вздрогнул и уставился на Марию бессмысленным взглядом. Она вытянула вперед руку и кивала головой, показывая в направлении ножа, причем я поймал себя в этот миг на мысли, что я ни в коем случае ни за что не хочу отдавать ей этот нож. Это была совершенно безумная мысль, инстинктивным движением я отшатнулся от Марии и, как будто этого было недостаточно, прижал античное оружие к груди, словно Голум, который наконец обрел свое сокровище.
– Кинжал, – сказала Мария и еще раз повторила требовательный жест. Она выглядела слегка раздраженно. Судя по ее взгляду, я ей в этот момент действительно казался Голумом, который вот‑вот откусит палец Фродо. – Можно посмотреть?
– Нет, – почти в истерике выдохнул я. В конце концов, смотрят не руками, а глазами. Мне совершенно не хотелось отдавать ей нож. Конечно, я все‑таки отдал ей нож, но лишь через несколько секунд, когда преодолел свое странное внутреннее сопротивление. Мария взяла кинжал и начала осторожно поворачивать его в руке. Ее взгляд, которым она меня смерила, так мне не понравился, что я стремительно отвернулся и схватил скоросшиватель, который лежал на столе. У него внутри была целая дюжина пластиковых файлов, в которые были засунуты вырезки из газет, вырезанные из журналов иллюстрации и малюсенькие, испещренные мелким, почти не читаемым почерком записочки.
– Что ты там нашел? – полюбопытствовала Юдифь. Она встала на цыпочки, чтобы заглянуть мне через плечо.
Я не нашелся сразу, что ответить, а все продолжал листать скоросшиватель с растущим чувством растерянности. Большинство этих вырезок были старые, едва ли не старше нас самих.
– Какой‑то нацистский вздор, – пробормотал Стефан. Он тоже стоял у меня за спиной, только ему не пришлось вставать на цыпочки, чтобы все увидеть. Он украдкой поглядывал на Карла. Тот не шевелился, а стоял с упрямо скрещенными на груди руками лицом к стене и так демонстративно разыгрывал скучающий и непонимающий вид, что это было даже смешно.
– Вот. – Стефан остановил мою руку, когда я хотел перевернуть страничку, и ткнул указательным пальцем в газетную заметку, которая была гораздо старше любого из нас. В заголовке неаккуратно вырванной из газеты заметки был виден имперский орел, держащий в когтистой лапе свастику. – Здесь говорится о том, что золото из концлагерей поступает в исключительное распоряжение СС.
Я поднял папку поближе к свету и напряг зрение, но все, что я смог различить, были строчки текста, напечатанные так мелко, да к тому же почти выцветшие. Этой газете должно быть лет шестьдесят, а то и больше.
– Ты сможешь это прочесть? – с сомнением спросил я.
– Нет, – ответил Стефан и опустил голову. Когда я, ничего не понимая, уставился на него, он широко ухмыльнулся. – Некоторое время назад была интересная серия публикаций о золоте нацистской партии. Кажется, они цитировали именно эту заметку. В газете «Шпигель» была напечатана фотокопия этой заметки.
– А ты что, этим интересуешься? – спросила Юдифь.
– А я в принципе всем интересуюсь, – ответил Стефан таким тоном, по которому невозможно было судить, толи он сказал это с пренебрежением, то ли с удивлением. С очевидно коварным выражением лица, сделав кивок головой в сторону Карла, он продолжал: – И, кажется, не только я.
Карл ответил ему скучающим взглядом, который выглядел весьма убедительно. Стефан взял скоросшиватель из моих рук и, листая в нем, с видом учителя, гордого своими познаниями, продолжал:
– Здесь есть документы о том, что стоматологическое золото хранится в имперском банке в Берлине, а вот статья о том, как в 1945 году сокровища нацистов во время ночной операции были вывезены из Берлина.
Он продолжал листать дальше и комментировал сообщения о золоте нацистов, спрятанном в горнорудных шахтах в Баварии или в старой баварской крепости, о том, что оно утонуло в озерах, спрятано в горах или просто где‑то закопано. Новые и новые заметки были наполнены шокирующими сведениями о том, как, например, украденные золото, драгоценности и деньги использовались для того, чтобы продолжить тайные нацистские исследовательские проекты после падения Третьего рейха, и о том, как в последующем были использованы нацисткой верхушкой, чтобы обеспечить так называемое бегство крыс с корабля – организованный маршрут через несколько монастырей на Севере Италии, через которые некоторые влиятельные нацисты были переправлены в Южную Америку, что, несомненно, должно было стоить им всего их награбленного состояния.
– Да, все это, конечно, интересно, – сказала Юдифь, – но что, собственно, эта пакость здесь делает?
– Вообще‑то она сочетается с кинжалом, – сказала Мария.
– А что, кинжал тоже времен Третьего рейха? – спросила Юдифь.
– Это кинжал с символикой Наполы, – сказала Мария. Поймав наши непонимающие взгляды, она пояснила: – Напола курировала политические учебные заведения – элитные школы. Такие кинжалы раздавались ученикам специальных гитлеровских школ. Это их девиз написан на лезвии.
– А ты, я смотрю, неплохо осведомлена об этом, – мрачно резюмировал Стефан. – И не только об этом.
Видно было, что Мария стушевалась после этого его замечания, но сразу же после этого на ее лице появилось совершенно неожиданное выражение упрямого протеста.
– Вообще‑то я всегда очень интересовалась историей, – сказала она, защищаясь.
Мне показалось, что она как будто бы оправдывается в своей осведомленности. Желая ее подбодрить, я улыбнулся ей, но она не ответила мне, может быть, вообще не заметила, продолжая нервно крутить кинжал в руках.
– Ну что ж, теперь перейдем к вам, – проговорил Стефан, оборачиваясь к Карлу, который так плотно прижался к стене, как будто хотел в ней раствориться. Он вздохнул. – Долго ли вы собираетесь еще играть в эту глупую игру, или все‑таки мы сойдемся на том, что весь этот хлам принадлежит вам? Мне кажется, мы потеряли здесь уже достаточно времени.
Несколько мгновений Карл колебался, затем, наконец, неохотно кивнул.
– Да. Это так. Это… мои вещи.
Он мог бы все отрицать. В конце концов, нам не попалось ни его личная сумка агитатора, ни какие‑либо его личные вещи, которые бы бесспорно доказывали, что эта странная комната‑мастерская в подземелье монастыря принадлежит ему. У нас не было никаких конкретных фактов, которые говорили бы против него. Кинжал, письменный стол, газетные заметки – все это с таким же успехом могло принадлежать фон Туну, что вообще‑то казалось гораздо более вероятным. От этого фон Туна всего можно было ожидать, кроме одного – что он окажется скромным поверенным в адвокатской конторе, за которого он себя выдавал. Он не только появился здесь для того, чтобы оказать последнюю услугу своему покойному работодателю, но он был также неотделим от этих богом забытых руин, как медная зелень от водосточного желоба. После всего, что я пережил за последние часы, я бы скорее удивился силе характере такого пожилого человека, как фон Тун, который устроил себе, просто ради развлечения бюро, в которое можно проникнуть только через тайный подземный ход, для того чтобы собирать там экспонаты военного и послевоенного времени. У меня на его месте, несомненно, не хватило бы мужества на такие занятия, так как я уже сейчас был на грани легкого помешательства. Если этот странный подвал и не был местом для времяпрепровождения фон Туна, то на месте Карла я как минимум стал бы утверждать, что это так и есть, потому что старик умер или вот‑вот умрет где‑то в подземелье, куда нет доступа, и уже не сможет защищаться. Во всяком случае, Карл мог бы так поступить.
Но он этого не сделал. Вся его поза изобличала его лживость, как и все время до этого момента, и, взглянув на Стефана, я понял, что в данных обстоятельствах еще одна ложь могла привести к непоправимым последствиям, я имею в виду тяжкие телесные повреждения, которые был готов нанести Карлу Стефан. Стефан выглядел внешне спокойным, но под этой маской бурлила ярость, и я, как и все остальные, не хотел бы присутствовать при том, как этот великан взорвется. Одного взгляда на Стефана мне было достаточно, чтобы понять, что Карлу ничего больше не остается, как говорить правду. Да, это точно. Стефан производил впечатление человека, который не просто готов сделать эту живую легенду Вудстока на голову короче, – если только тому придет в голову сказать Стефану нечто, что не вызовет его доверия, – он просто готов был порвать Карла в мелкие клочки. Оставалось только радоваться, что у Стефана в руках не было кинжала.
– Ну и? – Стефан сделал шаг по направлению к Карлу. И снова появилась эта сила, которая раньше висела в воздухе между молекулами кислорода и подкарауливала жертву, на которую она сможет напасть и подчинить ее себе. Я видел это в глазах Стефана, и это меня напугало. Я точно знал, чего он хочет в глубине своего существа, и если бы только Карл дал ему повод, он тут же разорвал бы его на мелкие кусочки. И также я знал, что он изо всех сил себя сдерживает. Я испугался, что мне тоже достанется, что Стефан может потерять контроль над собой. – Не заставляйте меня выуживать у вас каждое слово. Итак?
– Что «итак»? – нагло спросил Карл. Он был что, слепой или обладал каким‑то странным стремлением к саморазрушению? От чего они только ловили кайф в его время? Ацетилен?
– Что это все значит? – спросил Стефан, ненамного громче, чем раньше, но уже другим тоном, который должен был показать Карлу, что все серьезно.
– Все это… не имеет к вам никакого отношения, – проговорил он довольно упрямым тоном, выпятив нижнюю губу. Если бы у него при этом были силы выдержать взгляд Стефана, похоже, это и могло бы выглядеть убедительно.
– А к чему это имеет отношение? – спросил Стефан.
– А какого черта тебя это интересует? – словно говорил взгляд Карла. Но ему хватило ума не озвучить этот вопрос, который при этом явно читался на его лице. Стефан сделал шаг по направлению к нему. Это движение выглядело спокойным, почти машинальным, но, несмотря на это, – а может быть, вследствие этого? – в нем было нечто неприятно угрожающее. Карл с шумом сглотнул, поднял руки, словно хотел отстраниться от Стефана и попытался спрятаться за нервозной улыбкой.
– Ну, это что‑то вроде… хобби для меня, – дрожащим голосом сказал он. – Уверяю вас, ничего больше.
– Ну да, – с вызовом сказала Юдифь. – Вот именно поэтому вы так постарались, чтобы все это как следует спрятать.
Карл ответил ей упрямым взглядом, но сделал лучшее, на что был способен в этот момент: он промолчал.
Прошло несколько мгновений, напряжение все еще сохранялось. Стефан просто молча стоял и смотрел на длинноволосого управляющего почти без всякого выражения на лице, затем он весьма выразительно пожал плечами, обернулся, снова подошел к столу и взял скоросшиватель в руки. Он начал перелистывать файлы, но у меня не было впечатления, что он читал. Внезапно он с оглушительным хлопком бросил папку на стол, подошел к Карлу и, нахмурив лоб, покачал головой.
– А ведь вы сейчас сказали неправду, да? – спросил он.
– Что? – спросила Мария.
Юдифь тоже растерянно смотрела на Карла, а на лице Карла выражение наигранного упрямства медленно сменялось на нечто другое. Он продолжал упорно молчать.
– А про что он сказал неправду? – настаивала Мария.
Стефан обвел круговым жестом комнату, указав по очереди на папку, Карла и все остальное помещение.
– Мне кажется, нашему другу не дают покоя лавры Индианы Джонса.
– Что‑что? – переспросила Мария. По ее взгляду было понятно, что она не очень‑то понимает, о чем речь. Меня бы удивило, если бы дело обстояло иначе. Она растерянно переводила взгляд с Карла на красный скоросшиватель и обратно, затем она шумно втянула воздух сквозь зубы и уставилась на Карла с широко раскрытыми глазами.
– Так вот, – сказал Стефан. Хотя он все еще пристально смотрел на Карла, не сводя с него глаз, он не мог не заметить реакции Марии, так же как и Юдифи, да и моей. – Как давно вы думаете, что золото нацистов находится здесь?
Карл упорно молчал дальше, но Стефан явно увлекся своей новой идеей и продолжал одновременно вдумчиво и воодушевленно:
– Понятно, это здание очень древнее. Я думаю, вы уже довольно давно наткнулись на какую‑то статью о нацистском золоте в первый раз. Не так ли? И с тех пор вас не покидала мысль, что часть этих сокровищ может находиться здесь.
Карл молчал. Упрямое выражение на его лице постепенно сменилось на выражение неприкрытой ненависти.
– Да, должно быть, так оно и было. Я конечно же не знаю, что именно навело вас на мысль, что золото может быть именно здесь, но…
– …так вот почему он в какой‑то момент получил должность здешнего управляющего, – перебила его Мария. Она смотрела на Карла широко раскрытыми глазами, а выражение, с которым Карл смотрел на нее, было куда более откровенным, нежели то, какое он позволял себе в отношении Стефана. Однако, к немалому моему (и не только моему) удивлению, это нисколько не смущало Марию, а даже наоборот. Она резко кивнула и продолжала говорить, глядя попеременно то на красную папку; то на Карла: – А знаете, я никак не могла этого понять! На эту должность никто не шел. Она плохо оплачивается, а до той поры, пока они не начали ремонтировать подвалы, здесь было и вовсе не безопасно!
– Как, впрочем, и сейчас, – добавила Юдифь.
– И, тем не менее, он сюда все время рвался, – продолжала Мария. – Каждую свободную минуту он проводил здесь, наверху.
– А ты откуда знаешь? – спросила Юдифь.
– Потому что я знаю Карла, – ответила "Мария. – Да его в Грайсфельдене все знают. Мы же соседи.
– Ты живешь здесь? – спросил я.
Мария быстро машинально кивнула, продолжая смотреть из Карла с выражением растущего удивления.
– Вот теперь мне все ясно, – пробормотала она. – Вы использовали любую возможность, чтобы искать здесь тайные ходы и замурованные двери.
– Подождите, – пробормотала Юдифь. – Вы что, всерьез полагаете, что исчезнувшее нацистское золото может быть… здесь спрятано?
Карл упрямо поджал губы.
– Это может быть, – вымолвил он.
– Но это совершенно невозможно, бессмысленно, – возразила Мария. – Да, эти старые развалины имеют бурную историю, это действительно так. Но во времена Третьего рейха здесь лишь располагались детский приют и пансионат для юных матерей.
– Ну, это лишь официальная версия, – сказал Стефан. Он игриво пожал плечами. – Но я думаю, что у нашего друга есть и другая?
Карл сверкнул глазами. Наверное, он почувствовал наше общее удивление и растерянность, и это вернуло ему отчасти его былую уверенность в себе.
– Ну и что?
Стефан хотел ответить, но на этот раз Юдифь его опередила.
– На этот счет вам совсем не нужно беспокоиться, Карл, – сказала она. – Ни один из нас не интересуется золотом нацистов. – Она энергично потрясла головой, чтобы придать своим уверениям большую значимость. – Нам это совсем не нужно. Ведь вы знаете, зачем мы здесь?
– Нет, – озадаченно вымолвил Карл.
Юдифь смерила его коротким, почти сострадательным взглядом.
– Не в обиду будь сказано, Карл, в таком случае вы единственный хозяин гостиницы, который не подслушивает. – Она поспешно остановила его жестом руки, когда он хотел что‑то ответить, и продолжала: – Даже если меня посадить на ящик этого золота, я не трону его пальцем.
– А почему вы ее не спросите? – Карл настойчиво показал рукой в направлении Марии. – Она‑то все гораздо лучше знает.
– Ты знаешь об этом? – спросил Стефан, обернувшись к Марии, но ни на секунду не упуская из виду Карла.
Мария ответила не сразу, на ее лице появилось задумчивое выражение. Ее взгляд растерянно блуждал по полутемному помещению.
– Я понятия не имею об этом, – наконец произнесла она.
– Но ведь ты живешь здесь, я правильно понимаю? – спросил Стефан.
– Да, это так, – ответила Мария. – Уже несколько поколений нашей семьи живут здесь, в Грайсфельдене. Но в те времена, когда все это происходило, меня еще не было, я родилась позже. Были слухи…
– Слухи? – встрепенулась Юдифь.
Мария помедлила несколько секунд, прежде чем неуверенно продолжила:
– Знаете, здесь люди неохотно говорят об этом замке. Но мой отец несколько раз рассказывал о том, как здесь появлялись нацисты, суетились в замке. Высокие чины СС и солдаты. – Она пожала плечами. – Так что это возможно.
– Несколько миллионов нацистского золота, спрятанные в детском приюте? – Юдифь задумчиво наклонила голову. – А что, это неплохая конспирация. Я имею в виду, что мало кому придет в голову здесь искать.
– Ну разве что Карлу, – сухо ответил Стефан.
Карл попытался состроить на своем лице мину, как если бы его несправедливо в чем‑либо подозревали, но он не был особенно удачливым актером. Внезапно я понял то неприкрытое негодование, с которым Стефан смотрел на Карла.
– Какой же вы идиот! – воскликнул я. – Возможно, что фон Тун погиб, а мы с Эдом были буквально на волосок от гибели, и все это лишь потому, что вам угодно разыгрывать искателя сокровищ и боитесь, что мы раскроем вашу маленькую грязную тайну? Да вас следует…
– Успокойся, – сказала Юдифь. – Нет никакого смысла выворачивать все наизнанку.
Она положила свою руку мне на предплечье, желая успокоить меня, но не это прикосновение удержало меня от того, чтобы кинуться к Церберу и сделать нечто более грубое и решительное, чем просто выразить свое мнение. Меня остановил скорее звук ее голоса, насквозь пронизанный благоразумием. Я заставил себя закрыть глаза и глубоко вдохнуть и выдохнуть несколько раз. Да что же здесь происходит? Несомненно, у меня был повод сердиться на Карла. Но здесь было что‑то еще. Что‑то гораздо большее, что пробуждалось внутри меня и пугало меня самого. Черт возьми, я снова чувствовал, что это начинается, этот странный, спокойный холод, который словно пытался проникнуть в меня снаружи, который пытался проникнуть внутрь каждого из нас, который парализовал нашу волю и наши сердца и будил в нас внезапную брутальную жажду страданий, почти садистскую радость от причинения боли другому, которую я раньше не мог в себе даже подозревать. И только голос Юдифи в последнее мгновение выдернул меня из этого омута. То, что было в нем человечного.
– А что значит выворачивать наизнанку? – горячо возразил Стефан. – Мне кажется, что Франк абсолютно прав. И мы должны этого подонка…
– …отвести обратно наверх, на кухню, а там посмотрим, – не дала ему закончить Юдифь. Похоже было на то, что она чувствует явное недомогание. – Я хочу выйти отсюда. Мне не хватает воздуха.
– Ну, как хотите, – пробормотал Стефан.
Глядя на него, мне показалось, что с ним происходит то же, что и со мной. Мне вдруг стало несказанно радостно, что Юдифь была с нами. Иначе Карл не покинул бы этот подвал живым, по крайней мере, невредимым. Тихий, вкрадчивый голос еще звучал в моей голове. Ну, кто найдет его здесь? Кто нас всех здесь найдет?
Меня зазнобило, я оттолкнул руку Юдифи и повернулся к выходу. Стефан взял один из переносных прожекторов и махнул головой в сторону Карла.
– Ну хорошо, пойдемте. Только не думайте, что на этом дело можно считать улаженным.
Когда мы вернулись в кухню, Эд уже пришел в себя и сидел на столе. Покрывало, которым Элен прикрыла его, теперь было накинуто ему на плечи, он низко наклонился вперед. Он выглядел как старый индеец, который склонился над своим давно потухшим костром и не понимает, почему вдруг стало так холодно. Или как фигура из фильма ужасов, труп, вставший со стола и раздумывающий, кого бы из присутствующих съесть. В его лице все еще не было ни кровинки, а глаза лихорадочно блестели.
– Ах, а вот и вы! – еле слышно пробормотал он. – Чудной, однако, семейкой я обзавелся! Я лежу здесь и медленно умираю, а вы не нашли ничего лучшего, чем предпринять увлекательную экскурсию.
– А насчет смерти – это неплохая мысль, – ехидно заметила Юдифь и, вздохнув, покачала головой. – Но, я смотрю, тебе не так уж плохо, раз ты уже в состоянии делать свои глупые замечания. Как чувствуешь себя?
– Примерно так же, как выгляжу, – пробормотал он. Он со стоном выпрямился, стянул со своих плеч покрывало и свесил со стола негнущиеся, словно окоченевшие ноги. – А ты думала, я полон жизни и от избытка сил готов вырывать с корнем деревья?
Если честно, подумал я, он выглядит не как полный жизни человек, а скорее как человек при смерти, чудом не дождавшийся смерти, однако это совсем не мешало ему довольно воинственно посматривать на Юдифь.
Ну, собственно говоря, чему тут удивляться, Эд оставался самим собой.
– Ну если только совсем крошечные деревца, – сказала Элен. Она показала между большим и указательным пальцами своей руки совсем маленькое расстояние в два‑три сантиметра. – Даже не бонсай, я бы сказала. А если ты снова не ляжешь, то в скором времени вообще ничего не сможешь вырвать, ни травинки. А будешь только любоваться ею снизу. Вы что‑нибудь обнаружили?
Последние ее слова уже были обращены к нам, и Стефан быстро ответил ей кивком головы, бросив сердитый косой взгляде сторону Карла.
– Разумеется, – сказал он. Он поставил свой переносной прожектор вплотную к Эду на стол и довольно грубо подтолкнул Карла к одному из дешевых пластиковых стульев. – У нашего друга, оказывается, есть страшная тайна, ты не знала? Подождите меня здесь и глаз с него не спускайте. Я сейчас вернусь.
– Ни в коем случае. Я с удовольствием отложу свою экскурсию в Диснейлэнд, – проворчал Эд, совершенно тщетно пытаясь быть остроумным, но Стефан был уже за дверью.
Элен смотрела ему вслед, нахмурив лоб.
– Не будет ли кто‑нибудь из вас столь любезен, объяснить мне, что все это значит? – сердито спросила она.
Я уже готов был все объяснить, но Юдифь опередила меня. В нескольких кратких фразах она сообщила ей, что мы обнаружили, взгляд Элен становился все мрачнее с каждым словом, которое она слышала. Однако я должен был отдать должное Юдифи: она поведала ей и о нашей находке, и о раскрытой нами тайне Карла, но так ловко все обыграла, что даже Эд всего лишь посчитал своим долгом, нахмурившись, взглянуть в сторону Карла, и никакой ссоры не возникло.
– Нацистское золото? – озадаченно покачала головой Элен и отложила скоросшиватель, бегло пролистав его. Эд потянулся рукой к нему, но она проигнорировала его. – А я полагала, что вы ищете выход или фон Туна.
– Там, внизу, находится настоящий лабиринт, – ответил я. – И даже если там есть выход, я не думаю, что мы его найдем.
– Да это просто безумие – тайный ход! – проворчал Карл. – Могу вас уверить, что его просто нет. Если бы он был, я бы его уже нашел.
– Ах, вот как! – воскликнул Эд. – А может быть, это потому, что там, внизу, есть нечто, что тебе не хотелось бы нам показывать?
Глаза Карла сердито блеснули, и снова Юдифь умиротворяющим жестом подняла руку.
– Сейчас это совершенно не имеет значения.
– Несколько миллионов золотом? – спросил Эд. Тем временем он сел на самый край стола и слегка раскачивался взад‑вперед, однако не доставил мне удовольствия увидеть, как он падает и выбивает себе при этом зубы.
– Нет, – упорствовала Юдифь. – Я что, здесь единственная, кто думает еще о чем‑нибудь, кроме денег?
Эд широко ухмыльнулся.
– Ну я, например, думаю о кое‑чем другом, дорогуша, – сказал он. Да, сомнений не оставалось – он снова стал самим собой.
Юдифь проигнорировала его двусмысленную ухмылку.
– А вы вообще понимаете, в каком скверном положении все мы находимся? – спросила она. – Вы что, забыли, зачем фон Тун вызвал нас сюда? – Она оглядела всех нас по очереди, ища поддержки, но получила в ответ лишь непонимающие взгляды, даже от меня. – Он был единственный, кто действительно знал завещание Зэнгера, – продолжала она. – А теперь он, тяжело раненный, а может быть, уже и мертвый, лежит где‑то там, внизу Вы можете себе хотя бы представить, какие вопросы нам задаст полиция, если мы расскажем ей эту историю?
– И довольно точно, – ответил голос Стефана от двери.
Я испуганно обернулся. Я даже не заметил, что он уже вернулся. Волосы на его голове были мокрые. В правой руке он держат катушку коричневой клейкой ленты.
– Я еще раньше видел это в машине Карла, – сказал он, поймав мой вопросительный взгляд. – Это очень удобно, когда все под рукой.
Он подошел ближе, но остановился, не доходя до Карла трех или четырех шагов.
– Но я тут еще кое‑что обнаружил, – продолжал он, одновременно внимательно следя за реакцией Карла. – Я еще раз внимательно осмотрел эту так называемую колодезную шахту. Просто удивительно, что я не сразу это заметил.
– Что? – спросила Элен.
– Там кто‑то основательно повозился, – ответил Стефан. – И совсем недавно. Крышка должна была сломаться при малейшей нагрузке.
Карл заерзал на своем стуле.
– Ну и что это значит? – спросил он.
– А это я у вас хочу узнать, – ответил Стефан. Он сделал еще шаг по направлению к нему, и взгляд Карла забегал. Он испуганно смотрел то на катушку с клейкой лентой, то на лицо Стефана.
– Что вы… собираетесь предпринять? – спросил он.
– Я просто хочу подстраховаться, чтобы вы у нас не потерялись, – ответил Стефан. – Во всяком случае, до тех пор, пока вы не ответите на пару вопросов.
– Эй! – воскликнула Юдифь. – Полегче! Мы тут, в конце концов, не на Диком Западе!
Лишь на мгновение Стефан глянул в ее сторону, и в этот момент Карл сделал, без сомнения, самое глупое, на что он был способен, да еще так быстро, что даже Стефан был ошарашен этим и не успел сразу отреагировать. Карл наскочил на Стефана, с силой оттолкнув его со своего пути. Стефан качнулся в сторону, однако у него хватило присутствия духа взять себя в руки, и он успел схватить Карла за рукав куртки. Хозяин гостиницы запнулся, не медля ни секунды, ударил Стефана два раза по лицу, а затем, размахнувшись, по голени.
Великан издал сильный крик и выпустил Карла. Тот моментально исчез за дверью.
– Ну погоди! – крикнул ему вдогонку Стефан и бросился за ним. Злость придавала ему силы игнорировать боль. Он даже не начал прихрамывать.
– Не хотелось бы мне оказаться в его шкуре, когда он его догонит, – вздохнула Юдифь. Она требовательно посмотрела на меня. – Может быть, нам лучше пойти за ними?
Я не шевельнулся.
– Ну не убьет же он его, – равнодушно сказал я. Ну а если и убьет, этот болван не заслуживает ничего лучшего.
Юдифь была так ошеломлена, как будто последние слова я произнес вслух, чего я конечно же не делал, и уже в следующее мгновение я в смущении спрашивал себя, что это только что пришло мне в голову. Это еще не прошло. Что‑то здесь не так. Я никогда не утверждал, что я пацифист или готов подставить вторую щеку, если меня ударят по первой, но все же это был не совсем я.
Все дело в этом доме.
– По мне, хоть бы он и оторвал ему голову и играл ею в футбол, – сказала Юдифь. – Но не теперь. Карл нам еще нужен.
– Ну, все, что он может для тебя сделать, я могу сделать лучше него, – ухмыльнулся Эд. – Только скажи, дорогуша.
Юдифь закатила глаза, и даже Элен выглядела так, будто бы она впервые в жизни пожалела о том, что она, так же как и всегда, хорошо сделала свое дело. Скорее всего, не забота о Карле вынудила меня встать и вслед за Юдифью выйти из кухни, а сознание того, что я могу выйти из себя и свернуть Эду шею, если он позволит себе хотя бы еще одно глупое замечание. Кроме того, Юдифь права. Карл нам еще нужен. Хотя бы для того, чтобы представить полиции подозреваемого, на которого все мы готовы были показать пальцем. Так что, оставив Элен, Марию и Эда на кухне, мы поспешили вслед за Стефаном и Карлом.
Карл ушел не особенно далеко. Стефан настиг его на другой стороне холла и прижал к полу. Он сопротивлялся изо всех сил, размахивая ногами, но с таким же успехом он мог бы попытаться вытащить голыми руками свой проклятый лимузин из створки ворот. Стефан без всякого труда прижимал его к полу одной рукой, а другой при этом заламывал его руку за спину, причем с такой силой, которая явно не была необходима.
– Достаточно, – сказала Юдифь. – Вовсе не обязательно именно сейчас ломать ему руку.
– А я и не собираюсь, – ответил Стефан. Он встал и при этом с такой силой рывком поднял Карла на ноги, что тот застонал от боли. Выражение лица Стефана мне совершенно не понравилось. Карл разбил ему губу до крови, и Стефан не производил на меня впечатление человека, который мог бы спустить это кому‑либо.
– Помогите мне! – стонал Карл. – Этот парень убьет меня!
– Вовсе нет, – невозмутимо сказала Юдифь. – Во всяком случае, не теперь, пока вы не сказали нам всей правды.
– Но я все вам сказал! – воскликнул Карл. – Я же не сумасшедший! Зачем мне причинять фон Туну хоть малейший вред? Я не слабоумный, чтобы сделать хоть что‑то, что привлечет сюда легавых! Кроме того, я даже не был знаком со стариком!
– Что‑то в этом есть, – сказала Юдифь, но, покачав головой, добавила: – Если предположить, что мы знаем всю историю.
– О, сейчас мы все выведаем! – пообещал Стефан. – Не правда ли?
Он подчеркнул свой вопрос, с силой рванув руку Карла, на что тот ответил еще одним стоном, бесцеремонным движением развернул его и толкнул его так сильно, что тот едва не упал. Я напрасно искал в себе хоть какой‑то намек на чувство сострадания.
Мы с Юдифью последовали за ним, но, сделав один‑единственный шаг, она снова остановилась и резко запрокинула голову вверх, испуганно глядя в потолок. Я тоже остановился и посмотрел наверх. Ничего, кроме темноты.
– Что случилось? – спросил я.
Еще несколько мгновений она не отрывала взгляда от черноты на верхнем конце лестницы. Потом она нервно улыбнулась.
– Ничего, – поспешно прошептала она. – Я подумала…
Она замолчала, только подняла плечи, и было видно, что она не собирается идти дальше. Она нервно прижала руки тыльной стороной ладони ко рту и испуганно сказала:‑ Я хочу выйти отсюда. Этот дом… – мне здесь жутко как‑то.
– Мне тоже, – ответил я. Я попытался подбодрить ее улыбкой, но эта попытка мне не удалась: – Может быть, это был какой‑то совершенно безобидный шум. Ты же знаешь, как это бывает в этих старых домах. Тут постукивает, тут позвякивает и непрерывно что‑то шелестит.
– Да, наверное, – ответила Юдифь в таком тоне, что было очевидно, что она думает совершенно иначе. Она помотала головой. – Но я так не думаю.
– Ну а что тогда?
– Там, недавно, в погребе, – запинаясь, начала она. Она избегала смотреть мне в глаза. Ее голос стал вдруг совершенно тихим, едва слышным. – На какой‑то миг я…
– Ты бы не возражала, если бы Стефан ввернул этому парню шею, – продолжил я.
Она изумленно взглянула на меня:
– Откуда ты…?
– Со мной было то же самое, – ответил я. – Знаешь, ты совершенно права. Дело в этом доме. Он как‑то действует на нас.
Юдифь совершенно озадаченно смотрела на меня, я помедлил еще несколько секунд, а затем продолжил – уже с улыбкой, которая на этот раз вполне удалась:
– Но это не имеет ничего общего с духами прошлого. Мы все находимся в экстраординарной ситуации. Должно быть, каждый бы на нашем месте слегка тронулся.
И конечно же это было совсем не то, что она хотела бы услышать сейчас. И даже не то, во что я действительно верил. Юдифь совершенно права. С этим домом что‑то не так, и она (а возможно, и все остальные) чувствовала это так же отчетливо, как и я. Но я пока еще был не готов признавать какую‑то иную, кроме рациональной, причину этого.
Наверное, пока еще нет.
– Возможно, ты прав, – ответила она с еще одной нервной улыбкой. – Пойдем к остальным. Пока Стефан не сделал еще одну глупость.
Рука об руку мы поспешили сквозь большое, странно тихое помещение назад на кухню и появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как Стефан привязывает Карла скотчем к стулу. Он подошел к этому вопросу весьма расточительно. Должно быть, он вознамерился превратить этого беднягу в современную версию египетской мумии, так как он закрепил на стуле не только его запястья и голени, но обернул этой коричневой клейкой лентой весь его корпус, причем в несколько оборотов. Юдифь вопросительно приподняла левую бровь.
– А вы быстро, – приветствовал нас Эд. – Жаль, что я не присутствовал при этом. Должно быть, было интересно…
Никто не обратил на него внимания. Когда Стефан использовал почти весь моток скотча, он просто выронил остаток мотка и опустился перед Карлом на корточки, так что их лица находились на одном уровне. Казалось, ему не понравилось то, что он увидел.
– Мне самому это не нравится, – заявил он. Я уже упоминал, что он тоже был не особенно хорошим актером? – Это определенно не доставляет мне никакого удовольствия, но вы не оставили нам никакого выбора.
– Да вы все тут чокнулись! – сказал Карл. – Да я просто заявлю на вас в полицию, понятно? Вы ограничиваете мою свободу.
Стефан поморщился и резко выпрямился. Почти задумчивым тоном Элен сказала:
– Собственно говоря, сейчас уже не играет никакой роли, если я еще добавлю телесных повреждений, как думаешь? Я знаю несколько способов, которые совсем не оставляют следов.
Карл побледнел еще больше и уставился на нее широко раскрытыми глазами, и даже я в замешательстве посмотрел в лицо Элен. Это было почти жутко – она почти дословно высказала то, что я сам думал только что. Но она врач, и от нее я ожидал такого заявления в последнюю очередь. Да что же это здесь творится!
– Да, черт возьми, что же вы от меня хотите? – спросил Карл. – Я сказал все, что знаю!
– Штука в том, что мы вам не верим, – ответил Стефан. Карл побледнел еще больше, но на этот раз ничего не сказал. Стефан молча смотрел на него еще несколько мгновений, затем повернулся на каблуке и подошел к одному из шкафов. С шумом он начал копаться в одной из выдвижных полок. – Итак – как же мы отсюда выберемся?
– Никакого другого выхода нет, – клялся Карл. Отчаяние в его глазах казалось почти искренним. Возможно, он действительно говорит правду. Проблема была не в том, что я не мог поверить. Я не хотел.
– А телефон? – спросила Элен. – Здесь есть телефон со стационарной розеткой?
– Есть один аппарат в бывшей комнате директора, но он не работает, – ответил Карл. – Его отключили уже несколько лет назад. А зачем? В конце концов, эти хоромы пустуют уже целую вечность.
Казалось, Стефан нашел то, что искал. С выражением явного удовлетворения на лице он достал из выдвижного ящика ножницы для разделки птицы.
– Это гораздо лучше ножа, – сказал он и пару раз с внушительным лязгом открыл и захлопнул ножницы. С отвратительным металлическим звуком звякнули лезвия. Стефан осторожно провел большим пальцем по заточенной поверхности лезвия. – Могло бы быть и чуть поострее, – сказал он, – но сойдет и так.
Глаза Карла округлились.
– Что… что вы хотите сделать? – пробормотал он.
Стефан обменялся с Элен быстрым взглядом, медленно подошел к Карлу, ритмично звякая при этом ножницами.
– Мы побеседуем с вами, – ответил он с наигранной дружелюбностью. – Возможно, вам еще удастся вспомнить, где выход.
Карл начал – разумеется, совершенно безрезультатно – пытаться вырваться из своих оков.
– Да нет никакого выхода, – растерянно пролепетал он. Его глаза почти вылезали из орбит, когда он останавливал взгляд на ножницах, лязгающих в руке Стефана. – Если и есть такой, то… то он спрятан, и я… я его еще не нашел, – его голос становился все громче. – Это правда! Ну, вспомните хотя бы о башне!
– А что с башней? – спросила Мария, нахмурив лоб.
– Ну вы же ее видели, – нервно ответил Карл. – Вы ничего не заметили?
– Нет, – ответила Мария.
Элен тоже покачала головой, а Стефан даже остановился, но не прекратил открывать и закрывать ножницы. Мне начинало казаться, что эта жестокая игра слишком затянулась. Не то чтобы мне не хотелось немного попугать Карла после всего, что он проделал с нами, но все имеет свои границы.
– У нее нет входа, – сказал Карл.
– Как нет входа? – спросила Юдифь. – Вы имеете в виду, что кто‑то замуровал вход?
Он сильно затряс головой и снова попытался высвободиться.
– Там никогда не было входа, – утверждал он. – Во всяком случае, я не нашел двери. Даже замурованной.
Юдифь задумалась и с большим сомнением в голосе проговорила:
– Нелепость! Как же можно использовать башню, если туда никто не может войти?
– Да это просто трюк, чтобы потянуть время, – предположила Элен.
– Да нет, это не так, – уверял Карл. – Я думаю, что нет видимого входа. Во всяком случае, на поверхности земли. Это типично для этих развалин. Возможно, где‑то есть подземный вход, но никто не знает, где.
– Ну и что мы от этого имеем? – спросил Стефан и снова гораздо более резким движением открыл и захлопнул ножницы, в результате чего последняя краска схлынула с лица Карла. – Мы просто хотим услышать от вас, как нам отсюда выбраться, вот и все.
– Пусть он говорит дальше, – вмешалась Мария. – Я тоже заметила ту башню. У нее действительно нет входа.
Стефан смерил ее довольно мрачным взглядом.
– Я думаю, ты ничего не знаешь об этой крепости?
Взгляд Марии стал прямо‑таки жалостливым.
– Я здесь выросла, – сказала она. – Вы же забыли? Детьми мы иногда играли здесь, наверху. Это, конечно, было строго запрещено, но мы все равно делали это. – Она обернулась к Карлу. – Эта башня не имеет входа. Но почему?
Карл пожал плечами, по крайней мере, попытался, но его руки были прочно привязаны к стулу, и у него получилось лишь беспомощное, почти смешное движение.
– Я не знаю, – ответил он, что тем временем, похоже, стало его любимым предложением. Для человека, приглашенного следить за этим зданием в качестве управляющего, он знал слишком мало. Или как минимум притворялся. – В этой крепости везде так. Мой отец рассказывал, что во время войны в крепости постоянно велись какие‑то перестройки, в последний раз преимущественно пленными рабочими, привезенными из Польши. Служба занятости рейха построила для рабочих специальные бараки возле крепости, и никто из инженеров не рассказывал, для чего делались эти перестройки. А с рабочими никто не мог поговорить. Во всяком случае, с тех пор все это строение стало настоящим лабиринтом. В большую часть помещений крепости я до сих пор не могу попасть.
В его глазах застыл неподдельный страх, и его взгляд то и дело возвращался к ножницам в руке Стефана. Мне хотелось, чтобы Стефан прекратил эту жестокую игру. Если он предполагал нагнать на Карла настоящий ужас, это ему явно удалось.
– Давно я не слышал большей ерунды, – сказал Стефан. – Польские пленные рабочие, которые перестроили все тут вокруг, замуровали помещения и проложили подземные ходы… – Он был вне себя от ярости и лязгал ножницами в воздухе. – А в какой комнате они прятали трупы расстрелянных инопланетян?
– Стефан, – спокойно сказала Юдифь. – Хватит.
Стефан не обратил на нее внимания, и глаза Карла стали еще больше.
– Нет, – пролепетал Карл. – Вы… вы не сделаете этого! Я же… я сказал вам все, что знаю!
В панике он пытался выгибаться на стуле, но клейкая лента была слишком прочной для того, чтобы ее можно было порвать или хотя бы ослабить. Я видел, как кожа на его голенях треснула от напряжения и образовались тонкие кровавые ссадины.
– Начни с большого пальца на правой руке, – с улыбкой порекомендовала Элен. – Тогда с тайными раскопками будет покончено. Без большого пальца невозможно держать инструмент.
Она покопалась в кучке еще оставшихся упаковок с перевязочным материалом из автомобильной аптечки, вытащила пачку бинта, подбросила ее вверх и ловко поймала.
– Я могу позаботиться о ране, чтобы наш клиент не помер. К сожалению, у меня нет хорошего жгута, так что лучше всего для остановки кровотечения применить прижигание.
Она повернула голову к Эду, который все еще, ухмыляясь, сидел на краю стола и болтал ногами.
– Ты можешь поджечь газовую плиту и накалить какой‑нибудь нож с широким лезвием?
Юдифь совершенно растерянно озиралась и смотрела то на Элен, то на Стефана, то на меня. В отчаянии она заламывала руки.
– Нет! – заскулил Карл. Его голос начал прерываться. По его лицу тек холодный пот, пока он голосил, причитал и клялся всем для себя святым (полагаю, такового было не много), что он вообще не понимает, чего мы от него хотим.
Одним ловким движением, которое показало, что Эд был не так слаб, как старался показать, он соскользнул со стола, подошел к плите, чиркнул спичкой и зажег конфорку.
– Лучше замотай чем‑нибудь ручку, чтобы не обжечься, – посоветовала ему Элен, не оборачиваясь. – Иначе, в конце концов, у меня будет два пациента, а мне хватит и одного нытика.
У меня снова заныла рука. Я начал машинально массировать зудящее место между большим и указательным пальцами, не глядя на руку, и попытался привлечь внимание Элен уже почти отчаянными взглядами.
– Франк! – сказала Юдифь.
Она была права.
– Мне кажется… я считаю, что этого вполне достаточно, – сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно и не таким уверенным голосом, как мне бы хотелось. Однако на мои слова никто не обратил вообще никакого внимания, и я не стал их повторять, а только беспомощно сжал кулаки и в ответ на требовательный, умоляющий взгляд Юдифи пожал плечами. Даже если бы я захотел что‑то сказать, я бы не смог. Я вдруг снова почувствовал во рту привкус чистой желчи, а моя головная боль, которая заметно ослабла после возвращения из подвала, однако, все время оставалась где‑то в затылке, вдруг стала невыносимой. Это было не похоже на обычный приступ мигрени, это было что‑то другое, поэтому мои привычные способы совладать с болью, которые я уже разработал из чувства самосохранения с течением своей жизни, абсолютно не помогали. Острая колющая боль пронзала мои виски, как раскаленная игла, которая быстро и точно вонзилась в мои виски и прошла по диагонали через весь череп. Мучимый болью, я плотно зажмурил глаза и…
…уже не был на кухне.
И даже не в крепости.
Вместо этого я стремительно бежал по улицам пылающего города, преследуемый разгневанной бушующей толпой, держа за руку маленькую девочку, которую я тащил за собой.
– Почему ты делаешь это? – вопила Мириам. – Почему ты делаешь это со мной?
Шум и вопли позади нас становились все громче. Шаги приближались. Я чувствовал запах насилия, который витал в воздухе. Бросив взгляд через плечо назад, я увидел, что толпа приблизилась и нагоняет нас все больше и больше, не особенно быстро, но все же неумолимо. Я также попытался бежать быстрее, и в некотором роде мне это удалось, несмотря на мою панику, несмотря на мое колотящееся сердце, которое хотело выскочить из груди, несмотря на плачущую девочку в моей руке, которая делала все возможное, чтобы не отставать от меня. Но, несмотря на то что я быстро бежал, преследователи бежали быстрее, подступали все ближе. Еще немного, и они догонят нас. Я уже видел их кровожадные лица, лица женщин и мужчин. Неприкрытая ненависть, которая не имела причин и не нуждалась в оправданиях. На их лицах читалось полное отсутствие снисхождения. Они убьют нас, если догонят. Они убьют меня и Мириам.
Тяжело дыша, почти задыхаясь, я снова открыл глаза, и видение тут же исчезло. Юдифь плотнее прижалась ко мне, едва заметно взялась за мое запястье и заботливым взглядом посмотрела на меня, потом она опять обернулась к Карлу и Стефану, и тут я заметил следующее: должно быть, видение продолжалось какую‑то долю секунды, потому что оба стояли в совершенно неизменившихся позах, как фигуры из фильма, который на какой‑то момент остановился и пошел дальше после паузы, но было и явное разочарование, что ножницы в руке Стефана все еще не были пушены в ход. Что‑то внутри меня хотело, чтобы он сделал это.
Стефан подошел еще на один шаг, и оказался уже вплотную к Карлу, и с широкой ухмылкой медленно опустился перед ним на корточки, все еще щелкая в воздухе ножницами. Карл в отчаянии откинулся назад, дешевый пластиковый стул заскрипел, и я бы не удивился, если бы он тут же развалился на мел кие кусочки. Юдифь со сдавленным вздохом закрыла рот левой рукой.
– Стефан! – воскликнула она. – Ты что, сошел с ума? Прекрати немедленно!
Стефан даже не дал себе труда обернуться в ее сторону.
– Попроси свою подружку замолчать, Франк, – проворчал он. – Пока я этого не сделал.
– Что? – пролепетала Мириам (Мириам? Юдифь!) смущенно, а Карл продолжал, задыхаясь, как рыба на суше, глотая воздух, наклоняться вниз. Одна из тонких пластиковых ножек его стула начала заметно подгибаться и готова была вот‑вот сломаться.
– Итак, – проговорил Стефан почти дружелюбным тоном, продолжая щелкать ножницами, в то время как его свободная рука приближалась к левой руке Карла, крепко прикованной скотчем к подлокотнику. – Это ваш самый последний шанс сказать нам всю правду.
– Но я ничего не знаю! – закричал Карл. – Пожалуйста! Вы должны мне поверить! Я бы обязательно вам сказал, если бы знал, где золото! Я бы все вам отдал!
– Да кому нужно твое поганое золото? – спросил Стефан.
– Мне, – сказал Эд от плиты.
Никто не обратил на него внимания.
Стефан вздохнул. Он казался разочарованным, но не слишком.
– Ну хорошо, – пробормотал он, качая головой. – Вы сами так решили.
Мое сердце на мгновение замерло в груди, а затем забилось быстрее и с ужасной силой, когда я увидел, что Стефан схватил левую руку Карла и опустил ножницы. Цербер громко завизжал. Ножка стула, наконец, со звонким треском разломилась, но Стефан железной рукой схватил стул так крепко, что он даже не наклонился. Как зачарованный я с ужасом смотрел, как ножницы опускаются все ниже, и ничего не делал. Мой рассудок кричал, что я должен что‑то предпринять. Я не мог просто смотреть, как Стефан делает с этим беднягой то же самое, что и эта ужасная банда преследователей в моем сне со мной. Однако я смотрел. Неподвижно, с ужасом и одновременно с каким‑то ужасным злорадством я просто стоял и ничего не делал, в то время как ножницы опускались ниже и ниже, приближаясь к левой руке Карла – и разрезали клейкую ленту, которая крепко привязала руку Карла к подлокотнику.
Время снова текло нормальным образом. С шумным выдохом Юдифь, обессилев, опустилась на один из свободных стульев, а Мария в тупом отчаянии поднесла руки ко рту. Карл еще раз взвизгнул и уставился черными от страха глазами на острое лезвие ножниц, которое с отвратительным звуком скользило по коричневой перевязи и резало ее без труда, так же как оно разрезало бы и кожу, и плоть, и кости, затем он обмяк и свесился вперед.
Стефан безо всякого видимого усилия держал сломанный стул левой рукой и разрезал оковы Карла так быстро и с таким видом, как будто бы он делал это каждый день. Наконец он отложил ножницы в сторону, поднял наполовину потерявшего сознание Карла со стула и грубо пересадил его на другой стул, у которого были целы все четыре ножки.
– Думаю, он говорит правду, – сказал он, выпрямляясь и поворачиваясь к нам. Он ухмылялся, но его лицо выдавало нервное напряжение, как будто он только что очнулся от глубокого сна, полного ужасных кошмаров (что, возможно, было близко к действительности). Несколько секунд он озирался, ища что‑то, затем, обнаружив моток скотча, который все еще лежал около поломанного стула, пнул его ногой так, что он отскочил на другой конец помещения.
– У нас проблема, – сказал он охрипшим голосом. В его голосе слышались смущение и тщательно подавляемый ужас.
Эд, прихрамывая, подошел к Элен и в замешательстве, нахмурив лоб, посмотрел на нее, затем на Карла и Стефана, затем снова на нее.
– Я что‑то не понял, – спросил он. – Разве шоу уже закончилось?
Никто не ответил ему, но на лице Юдифи появилось выражение, не предвещавшее ничего хорошего. Ее взгляд остановился на правой руке Эда, в которой был зажат нож с раскаленным докрасна лезвием, которое пахло паленым.
– Ну только не говори, что все кончилось, – недовольно ныл он.
– Хватит, Эд, – сказала Элен. Голос ее звучал очень усталым, и, хотя она, пожалуй, владела собой лучше всех остальных, в ее лице я заметил оттенок того же ужаса, который я прочел в глазах Стефана. – Отложи нож в сторону, придурок.
– Минуточку, – сказал Эд. – Я думал, мы хотели…
– Думаю, мы выяснили то, что хотели узнать, – перебила его Элен. Ее голос окреп. – Ты же не думал всерьез, что я буду наблюдать, как на моих глазах Стефан изувечит человека? В конце концов, я давала клятву помогать людям, а не калечить их!
– Так это… это был только фокус, чтобы заставить его говорить? – спросил Эд. Он казался смущенным и разочарованным.
Элен больше ничего не ответила, только смущенно и нервно улыбнулась и попыталась дрожащими руками закурить сигарету.
– Еще кто‑нибудь хочет?
Я был совершенно уверен в том, что в последние минуты она думала о чем угодно, только не о клятве Гиппократа, как и все остальные, которые как завороженные ждали, когда же прольется кровь, включая меня. Но я был слишком смущен и напуган, чтобы строить из себя моралиста или взять на себя миссию судьи. Моя головная боль ослабла и почти исчезла, так что я проглотил все, что у меня вертелось на языке, и вместо этого потянулся к пачке сигарет, которую она мне протягивала, и угостился. Юдифь тоже взяла сигарету, поблагодарив Элен кивком головы, но как только Эд протянул руку к пачке, Элен быстро ее захлопнула и убрала обратно.
– Я не для того тебя тут штопала, чтобы ты сейчас умер, – проговорила она с улыбкой. – Курение вредно для здоровья, тебе никто еще этого не говорил? А в твоем состоянии особенно.
Он начал было бурно протестовать, но, по всей видимости, позабыл про раскаленный нож, который все еще держал в правой руке. И вместо того, чтобы выразить свое справедливое негодование, он вдруг вскрикнул, начал крутиться, подпрыгивая на одной ноге, засунув указательный палец другой руки себе в рот, так как он, вероятно, обжег его все еще раскаленное докрасна лезвие. Элен ухмыльнулась.
– Вы проклятые идиоты, – вопил Карл. Он тем временем снова наполовину выпрямился на своем стуле, уперся локтями в колени, закрыв лицо ладонями. Его плечи бесконтрольно вздрагивали. – Я еще рассчитаюсь с вами, клянусь, – всхлипывал он. – Вы еще пожалеете об этом.
Элен глубоко затянулась, пока я пытался во второй раз щелкнуть ее зажигалкой и поднести огонь себе и Юдифи. Пока я жадной затяжкой сокращал свою среднеожидаемую продолжительность жизни примерно на три минуты, Элен смерила Карла продолжительным, задумчивым взглядом.
– Я думаю, он действительно сказал правду, – проговорила она.
– Боюсь, что и сейчас он говорит чистую правду, – добавила Юдифь. Она озабоченно покачала головой. – Вы не должны были этого делать. Если он на нас заявит в полицию, нам мало не покажется.
Эд не мог оторвать голодного взгляда от сумки Элен, в которой только что исчезла ее пачка сигарет.
– Ну что он скажет? – развязно спросил он. – Пока мы действуем сообща, это всего лишь его слово против наших.
– И это все, что тебе приходит в голову? – спросила Юдифь.
Казалось, Эд просто не понял, что она имела в виду. Он снова начал обсасывать свой обожженный палец, отвратительно посапывая. Я еще раз взглянул на Карла. Он все еще сидел, закрыв лицо ладонями, его плечи вздрагивали, а колени тряслись так сильно, что я даже начал опасаться за второй стул, на котором он сидел. Нет, подумал я, Юдифь совершенно права. Карл сейчас имел достойный сожаления вид и явно не производил впечатления человека, который продолжает лгать. И сразу же мне стало стыдно. Вряд ли можно гордиться тем, что заставил взрослого человека плакать от страха.
Юдифь вынула свой мобильник, включила его и, наморщив лоб, взглянула на дисплей.
– Нет связи, – вздохнула она через несколько мгновений. Разочарованным жестом она убрала аппарат обратно и тихо добавила: – Да, мы здесь действительно застряли.
– Можешь не стараться, – сказала Элен и сделала еще одну глубокую затяжку. – Я уже пробовала, когда вы были в подвале.
– Давайте тогда поищем аппарат, о котором говорил Карл, – предложила Юдифь. – Я думаю… – с этими словами она повернулась в направлении Стефана, – может быть, можно его снова как‑то подключить. Ты не говорил, что ты в этом кое‑что понимаешь?
– Нет, – сказал Стефан. – Но не надо сильно понимать в телефонах, чтобы подключить два провода к розетке. Но боюсь, что вся линия отключена.
– Но мы могли хотя бы попытаться, – нерешительно проговорила Мария.
– Да, – насмешливо сказал Стефан. – С таким же успехом мы могли бы подождать, когда рассветет, и подать дымовой сигнал.
Несколько секунд он задумчиво смотрел в пустоту, а затем обернулся к Карлу:
– Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем кто‑то начнет нас искать?
Я был уверен, что Карл и не подумает ответить. Похоже, Стефан тоже, так что, когда Карл отвел руки от лица и взглянул на нас покрасневшими глазами, он даже удивился.
– Искать? – спросил он. – А кто должен вас искать?
Краешком глаза я видел, что Эд вот‑вот вспылит, но Стефан быстро поднял руку и знаком попросил его молчать еще до того, как он заговорил.
– Похоже, он прав, – сказал он. – Никто не знает, что мы здесь. Единственный, кто мог бы беспокоиться о нашем отсутствии, это он сам.
– Это значит, что мы здесь застряли? – спросил Эд. – Так что, может пройти несколько недель, пока нас найдут?
– Не говори ерунды, – сказала Элен. – Нас, вероятно, никто не хватится, но вот его… – она указала на Карла. – Возможно, в течение дня кому‑то придет в голову задать себе вопрос, где он может быть.
С вопрошающим выражением лица она обернулась к Марии, но ответ, который она получила (вернее, не получила) был явно не тот, которого она ожидала.
– Ну а если нет, то мы можем действительно разжечь огонь где‑нибудь наверху, на крепостной стене. Кто‑нибудь его увидит.
– Я, во всяком случае, не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока кто‑нибудь приедет, – сказал Стефан. – Вы можете делать, что хотите, но я не останусь в этом замке с привидениями ни одной лишней минуты.
– Ах, вот как! – воскликнула Юдифь. – И что ты собираешься делать? Перебраться через крепостную стену?
Стефан кивнул.
– А почему нет? Не такая уж она и высокая.
– Но это безумие! – сказала Мария. – Ты себе все кости переломаешь!
– Вовсе нет, – ответил Стефан несколько презрительным тоном. – Я, конечно, не Рейнхольд Месснер, но я достаточно бывал в горах, чтобы не бояться пятиметровой стены. Во всяком случае, я ее осмотрю.
– Оставь это безумие, – сказала Юдифь. – Мне кажется, нам хватит одного покойника.
– Да ничего со мной не случится, – ответил Стефан, и сказал он это таким спокойным, уверенным тоном, что убедил меня в том, что он прав. Интересно, было ли в этом мире что‑то, чего не умел этот парень?
– Он прав, дорогуша, – сказал Эд, который все еще посасывал свой обожженный палец, но сделал он это предусмотрительно лишь после того, как Стефан повернулся и вышел из кухни. – Тебе не стоит о нем беспокоиться. Ты не видела, что он носит под рубашкой и брюками? – он глуповато усмехнулся. – Голубое трико с красной буквой S на груди.
– Почему никто из вас не вырубил меня, когда я пыталась помочь этому идиоту? – спросила Элен. Она снова затянулась сигаретой и посмотрела на Эда с таким видом, как будто изучала особенно редкое, но и особенно омерзительное насекомое. Ухмылка Эда стала от этого только шире.
– А в чем, собственно, дело? – спросил он. – Я только вслух сказал то, что думает каждый из нас. Если супермену удастся перепрыгнуть через стену, отлично, тогда мы выберемся. А если нет – тоже хорошо. Одним претендентом на наследство меньше.
Ему никто не ответил. Даже Карл поднял голову и смущенно и испуганно посмотрел на Эда, и у меня в этот момент было чувство, как будто мне не хватает воздуха. Я помедлил еще несколько секунд, потом повернулся на каблуках и бросился вон из комнаты, пока не сделал ничего непоправимого.
Ну, например, пока не свернул шею Эду.
Когда я вышел во двор, дождя уже не было, но темные плотные облака еще покрывали небо. В темноте блестел мокрый булыжник, и от этого слабый свет, казалось, блекнет еще больше. Было прохладно, но в данный момент я воспринимал этот свежий, чистый ночной воздух как благо, и с жадностью глубоко вдохнул и выдохнул его. Кислород прогнал остатки моей головной боли, но осталось какое‑то странное чувство подавленности. Не боль, а что‑то, что было, пожалуй, еще более неприятным.
Мои руки дрожали, когда я поднес сигарету к губам и сделал еще одну глубокую затяжку. Я чувствовал огромное внутреннее возбуждение и неуверенность, и сам не понимал почему. Уже во время нашей первой встречи в трактире Карла мне было понятно, что это не была волшебная семья моей мечты, но то, что случилось после этой встречи всего через несколько мгновений, было гораздо хуже, чем то, что можно было предполагать. Я боялся самого себя, и крошечная часть моего сознания, которая еще была в состоянии трезво мыслить, ясно давала мне понять, что у меня есть все основания для этого, так как я не оказывал совершенно никакого сопротивления этому злу.
На другой стороне двора в темноте что‑то двигалось. Я присмотрелся внимательнее и узнал высокую, стройную фигуру Стефана, которая неподвижно стояла на полпути между входной башней и мной. После того что произошло только что, у меня не было желания говорить с ним, как, впрочем, ни с одним из моих новых родственников (кроме Юдифи), но тем не менее я сдвинулся с моего места и наконец медленно начал спускаться по лестнице, огибая по широкой дуге зияющую в полу дыру, в которой исчез фон Тун. Стефан обернулся, когда я подошел поближе, он, вероятно, услышал мои шаги.
– Ты уже что‑то нашел? – спросил я.
Стефан молча помотал головой. Да он сам только что вышел наружу, и у меня не было такого чувства, что он действительно ищет удобное место, чтобы перелезть через стену. Я вообще не был теперь уверен, что он вышел ради этого.
– Нет, – сказал он, помедлив. – Я вот тут…
Он с беспомощным жестом поднял плечи, что выглядело довольно комично при его росте и фигуре.
– То, что там только что случилось, – начал он, – мне… мне очень жаль. Я даже не знаю, что это на меня нашло.
– Не бери в голову, это случилось не только с тобой, – ответил я.
– Это не должно было произойти, – настаивал он. Хотя я стоял прямо напротив него, света было слишком мало, чтобы видеть выражение его лица, но его голос казался почти измученным. – Если бы вы с Юдифью меня не удержали…
– Ничего бы не случилось, – перебил я его, хотя я вовсе не был так уверен, что это соответствовало действительности. – Во всяком случае, теперь мы знаем, что Карл говорил правду.
Стефан снова надолго замолчал.
– Ну не сходи с ума, – продолжал я. – У нас у всех разыгрались нервы. Случилось слишком много для одного вечера, тебе не кажется?
– Речь не об этом, – качая головой, ответил Стефан. – В какой‑то момент… – Он шумно вздохнул, как будто ему вдруг стало трудно говорить. – Знаешь, я ведь действительно хотел это сделать. Еще немного, и я бы действительно отрезал ему палец.
Он пнул небольшой камешек, который заскользил в темноту и где‑то там наткнулся на какое‑то препятствие. Удар прозвучал как пистолетный выстрел в тишине, которая царила во дворе.
– Эти проклятые развалины всех нас еще сведут с ума.
– Я прекрасно тебя понимаю, – сказал я. – Мне приходит в голову то же самое. Забудь. Никто из нас не может похвастаться особенными успехами за сегодняшний вечер.
Стефан упрямо покачал головой.
– Этот Карл противный лгун, но все равно это не дает нам никакого права так поступать с ним, – горячо сказал он.
– И поэтому ты хочешь сейчас рискнуть жизнью, перелезая через эту стену? – спросил голос за моей спиной. – Ты не должен себе ничего доказывать, Стефан. И тем более нам.
Стефан поднял голову, а я испуганно обернулся. Я даже не заметил, что из дома вышла Юдифь и подошла сзади меня к нам.
– А знаешь, Франк прав. Уже достаточно много произошло для одного дня.
Стефан помолчал несколько секунд, потом пожал плечами.
– Мы просто не можем дожидаться, пока кто‑нибудь не приедет, чтобы найти нас, – наконец вымолвил он. Это прозвучало не слишком убедительно. – Кроме того, может быть, фон Тун еще жив. Как вы бы себя чувствовали, если бы, найдя его, мы узнали, что он умер в то время, когда мы сидели здесь, наверху, сложа руки?
– Ну да, не особенно хорошо, – согласилась Юдифь. Она подошла поближе ко мне и прислонилась к моему плечу. Я было машинально обнял ее за плечи, но что‑то удержало меня от этого.
– Подожди хотя бы до утра, пока рассветет, – сказала Юдифь, но это прозвучало уже не очень уверенно. Возможно, она чувствовала, что Стефан уже давно принял свое решение, и ничто, что бы мы ни говорили, не удержит его. Возможно, на этот риск его толкала его нечистая совесть, но если отвлечься от этого, он был абсолютно прав. Возможно, старик еще жив. Мы не могли просто ждать, пока случится чудо и кто‑то приедет.
– Ну как хочешь, – наконец со вздохом сказала она. – Но подожди немного. Я сейчас вернусь.
С этими словами она повернулась и быстро пошла обратно к дому. Я смотрел ей вслед, пока ее не поглотила тьма, но тут же пожалел об этом. Конечно, это был лишь оптический обман, какое‑то причудливое сочетание теней с моей собственной фантазией, и, тем не менее, на какой‑то краткий миг я увидел, как очертания ее фигуры расплываются, она превращается во что‑то нечеловеческое, огромных размеров, имеющее огромные черные кожаные крылья.
Я поспешно отогнал эти мысли и повернулся к Стефану.
– Ты уже нашел подходящее место? – спросил я.
Стефан покачал головой.
– Я еще не искал, – ответил он, сразу же повернулся и медленно пошел от меня. Я последовал за ним. – Но шансов у нас не много, – продолжал он. Его взгляд внимательно скользил по старой каменной кладке. – Проблема в утесе с другой стороны. Он может быть слишком отвесным.
Я смерил его коротким, удивленным взглядом. Очевидно, Стефан рассмотрел здание по пути сюда гораздо основательнее, чем все мы. Я сам только что вспомнил отвесно поднимающийся ребристый утес и черную каменную кладку.
– Попробуем там, – сказал он, указывая на ветхий сарай с плоской крышей, который, подобно притаившемуся зверю, сгорбившись, прислонился к стене. Я ничего не возражал против этого, но почему он сказал, собственно, «мы»?
Когда мы подошли к стене сарая, я осмотрел его пристальнее, и то немногое, что я смог заметить в темноте, мне совсем не понравилось. Его стены были выложены из того же древнего камня, что и вся стена, но сам сарай был в гораздо худшем состоянии, чем все остальные руины. Собственно говоря, он выглядел так, как будто первый сильный порыв ветра может сломать его, как карточный домик. От одной мысли вскарабкаться на плоскую крышу, наклон которой казался все круче по мере приближения к этому зданию, у меня выступил на спине холодный пот.
– Ты либо гораздо смелее, чем я думал, – сказал я, – либо еще безумнее, чем я боялся.
Стефан ответил мне лишь усмешкой, и несмотря на то, что я не видел ее в темноте, я отчетливо ее чувствовал. Он подергал дверь сарая. Разумеется, она была заперта и казалась довольно крепкой, во всяком случае, гораздо более крепкой, чем все остальное строение, поэтому он даже не попытался ее взломать. Затем он внимательно осмотрел деревянную окантовку крыши, которая слегка выступала по всему периметру, взялся за нее руками, ловко и легко подтянулся и очутился наверху таким легким и плавным движением, которое могло сделать честь любому гимнасту. Таким же плавным движением он выпрямился наверху, на крыше, и сделал первый осторожный шаг, чтобы проверить крепость крыши. Затем он снова обернулся ко мне, опустился на корточки и протянул мне руку.
– Ну чего ты ждешь? – спросил он. – Не бойся. Крыша крепкая.
В этом я даже не сомневался.
– А дальше что? – спросил я.
В ответ Стефан лишь вздохнул.
– Да ладно, давай! – сказал он, подождал несколько мгновений и, поскольку я не реагировал, а только непонимающе поглядывал на него, тихо рассмеялся и добавил: – Неужели ты хочешь, чтобы я присвоил себе всю славу?
– Вовсе нет, – ответил я, затем быстро, к моему собственному удивлению, поднял руки и взялся за окантовку. Стефан был гораздо выше меня, поэтому мне удалось зацепиться за деревяшки лишь кончиками пальцев, и я уже было облегченно вздохнул и чуть было не отцепился, но Стефан вовсе не собирался продолжать свое путешествие в одиночку. Не успел я ничего сообразить, как он опустился на колени, выставил вперед обе руки и цепко обхватил мои запястья. С такой же легкостью, с которой он усадил Карла на стул, он поднял меня вверх на достаточную высоту, чтобы я мог опереться о крышу локтями. Затем он слегка ослабил хватку, но не выпустил меня, а со злорадной усмешкой наблюдал, как я, задыхаясь, вскарабкался на крышу, причем гораздо менее элегантными движениями, чем он сам. Когда это мне удалось, я еще несколько секунд, задыхаясь, стоял на карачках рядом с ним. От непривычной нагрузки у меня заболели руки и ноги, и я чувствовал, что вспотел, несмотря на ночную прохладу. Наконец он выпустил мои руки, встал одним движением, причем таким легким и элегантным, как будто хотел нарочно позлить меня, и сделал два шага назад.
– Ну ладно, – сказал он. – Сойдет.
– Да, – пробурчал я, с трудом распрямляясь. – Большое спасибо.
– Нет проблем, – ответил он. Его ухмылка стала еще шире. – Ты немного не в форме, да?
– В какой еще форме?
Стефан снова ухмыльнулся.
– Ты аккуратнее, смотри, куда наступаешь.
Я застыл на месте, хотя я не успел сделать еще ни одного шага.
– Я думал, что крыша крепкая?
– В основном да, – ответил он. – Ты просто смотри, куда ты наступаешь.
Вот так дела, в уме я снова вычислил массу очков, которую он набрал за последние минуты. Если честно, все.
Его предупреждение не было голословным. Мое сердце застучало как бешеное, когда я увидел, в каком ужасном состоянии в действительности была крыша. То, на что Стефан указал как на прогнившие места, оказалось чередой дыр различной величины, различной формы, которые совершенно неравномерно распределялись по крыше, превращали эту крышу в нечто похожее на неудачную попытку незадачливого плотника построить что‑то вроде рыболовной сети. Сарай был не такой уж высокий, но, тем не менее, мои колени начали дрожать, когда я присоединился к Стефану, который повернулся и с прямо‑таки наглой самоуверенностью направился к стене, балансируя на ветхой крыше между дырками, наступая на уцелевшую кровлю и выступающие полусгнившие балки. Практически не останавливаясь, он проделал оставшиеся полтора метра до старого прохода по крепостной стене, опустился на корточки на этот раз, не дожидаясь моей просьбы, и помог мне перебраться на стену. Мое сердце колотилось как сумасшедшее, когда я выпрямился рядом с ним и выглянул в выемку между двумя наполовину раскрошившимися зубцами.
Панорама, которая открылась нам с крепостной стены, совершенно не внушила мне никакого успокоения, хотя я вообще ничего не увидел. На другой стороне стены зияла бездонная черная пропасть.
– И что, это доставит тебе удовольствие? – тяжело дыша, спросил я Стефана.
– Что?
Взмахом руки я указал вниз.
– Лазить в полной темноте по крепостной стене, построенной тысячу лет назад, – ответил я.
Стефан серьезно посмотрел на меня.
– Ну, во‑первых, не так уж и темно, – ответил он, – а во‑вторых, я тебе вовсе не говорил, что это доставляет мне удовольствие. – Он поднял руку, не давая мне возразить. – Не беспокойся, мне жить не надоело. Просто я хотел как следует осмотреться, вот и все.
Но что, ради всего святого, он хотел увидеть, спрашивал я себя. Постепенно мои глаза начали привыкать к темноте. При дневном свете мы определенно увидели бы потрясающую панораму всей долины и города у подножия крепостной горы, но сейчас Грайсфельден можно было разве что только угадывать. Кое‑где видны были маленькие бледные огоньки, а где‑то на другом конце котловины в темноте мерцало красное световое пятно, и я тут же припомнил световую рекламу на маленькой бензоколонке, которую мы проезжали при въезде в город. Помимо этого бледного света звезд не хватало даже на то, чтобы увидеть подножие пятиметровой стены, что я и установил, превозмогая дурноту, наклонившись вниз и взглянув в темноту.
– И ты хочешь спуститься вниз? – с сомнением спросил я. – Знаешь, Юдифь совершенно права. Тебе не нужно разыгрывать героя.
– А кто это сказал, что я разыгрываю героя? – ответил Стефан с многозначительной ухмылкой, но тут же посерьезнел. – Канат был бы сейчас очень кстати, – сказал он. – Ты не видел, у Карла в машине не было буксировочного троса?
Я, конечно, ничего такого не заметил, но я был совершенно уверен, что трос должен был быть, Карл был как раз таким человеком, который непременно должен был бы иметь в машине буксировочный трос. Как раз под забитой марихуаной и надерганным маком автомобильной аптечкой. Однако я помедлил с ответом. Одна только мысль, что придется еще раз пробираться по ветхой крыше, спускаться вниз, а еще хуже, что придется забираться в смятый «лэндровер», в котором я совсем недавно был на волосок от смерти, заставила бежать ледяной пот по моей спине.
Но прежде чем я успел ответить, по двору скользнул слабый луч света, нервно пошарил по крепостной стене, нащупал фигуру Стефана и, наконец, остановился на его лице. Стефан зажмурил глаза и заслонил лицо ладонью, а я удивленно обернулся в поисках источника света.
– Я подумала, это вам могло бы здесь пригодиться, – донесся до нас со двора голос Юдифи. За ярко‑белым светом звездочки, которую она держала в руке, ее фигура казалась едва заметной тенью, которая даже не была похожа на человеческую. Казалось, ее плечи укутывает что‑то большое, разодранное в клочья, как будто пальто из жидкой темноты. Хотя она довольно быстро передвигалась, луч маленького прожектора почти неподвижно был направлен на лицо Стефана, и, судя по выражению его лица, это ему совсем не нравилось. Но он ничего не сказал.
Юдифь остановилась на таком расстоянии, чтобы край крыши не пересек луч прожектора, и выжидательно наклонила голову набок.
– Может быть, кто‑нибудь из джентльменов будет настолько мил, чтобы помочь даме забраться наверх?
– Ты думаешь, это хорошая мысль? – спросил я. Стефан продолжал упрямо молчать. – Крыша довольно ветхая.
– Если это намек на мой вес, – ответила Юдифь, – то я предпочитаю пропустить его мимо ушей.
Она начала нетерпеливо размахивать прожектором, и луч, наконец, оставил лицо Стефана в покое. В тот же момент, когда это случилось, Стефан опустил руку и тихо, но явно вздохнул с облегчением, как будто луч прожектора его временно парализовал.
– Подожди, – крикнул он. – Сейчас подойду.
Он уже начал опускаться на колени, чтобы спрыгнуть на шиферную крышу, которая находилась примерно на полтора метра ниже, внезапно остановился, обернулся и взглянул на меня снизу вверх:
– Насчет того, что я только что тут говорил… – начал он.
– …это останется между нами, – не дал я ему закончить. – Не бери в голову.
Стефан коротко кивнул, спрыгнул на шиферную крышу и ювелирно, словно балерина, начал продвигаться между прогнившими балками. Еще несколько секунд – и Юдифь кинула ему фонарь. Он ловко поймал его, не выключая, засунул за пояс и наклонился, чтобы помочь Юдифи забраться на крышу. Несмотря на ее лишние килограммы, она без особого труда забралась на крышу, конечно, не с такой элегантностью, как Стефан, однако, несмотря на ее неуклюжесть, гораздо грациознее, чем это сделал я. Всего через несколько мгновений оба они друг за другом вскарабкались на крепостную стену, причем (как я отметил для себя не без некоторой зависти) Юдифи не понадобилась в этом помощь Стефана. Стефан достал фонарь из‑за пояса и прошел вперед по стене. Юдифь глубоко вздохнула, повернулась вокруг своей оси и внимательным и долгим взглядом осмотрела двор.
– Жутковато, – тихо проговорила она.
Мне нечего было возразить. Жутковато – это было еще самое мягкое определение, которое приходило мне в голову при виде этих древних, полуразрушенных руин. А может быть, я и не совсем прав. После всего того, что мы недавно пережили, нам бы, возможно, любое место показалось жутким, или, по крайней мере, неприятным. Холод и почти полная темнота вовсе не способствовали приданию этому бывшему монастырю того шарма, который имеют исторические павильоны в парке «Уолд Дисней Уорлд». Мне было все тяжелее представить, чтобы здесь когда‑либо жили дети. Что там еще рассказывала Мария? Во времена Третьего рейха здесь был дом отдыха для детей и будущих матерей? Если это так, то нечего удивляться, что Третий рейх рухнул.
Не говоря ни слова о том, что я чувствую, я подошел к Стефану. Он тем временем сильно наклонился вперед и направил яркий луч фонаря отвесно вниз, прямо в глубину. Беловатый свет фонаря широким длинным клином выхватил из темноты ночи довольно неприятное зрелище: мы увидели не только стену, но и уходящую вниз скалу, растрескавшиеся старые, вылезшие наружу корни деревьев и торчащие из отвесной стены уже мертвые деревья. Когда я увидел, как глубока пропасть с другой стороны крепостной стены, я ощутил тошноту. На нашей стороне стена была, должно быть, не более пяти метров, как и сказал Стефан, но с другой стороны расстояние было как минимум вдвое больше, а скала, которая естественным образом служила продолжением стены, была совершенно отвесной.
– Довольно глубоко, – вымолвила Юдифь, когда она тоже забралась на стену и, дрожа от холода, наклонилась вниз. Гусиная кожа на ее предплечье появилась не только от холодного ночного воздуха, подумал я. – А ты уверен, что ты действительно хочешь спуститься туда? Ты себе все кости переломаешь.
– Ерунда, – возразил Стефан. – Я, конечно, вовсе не спайдермен, но брал и гораздо более сложные стены. Эта максимум уровня пять плюс.
– Пять плюс?
Стефан снова выпрямился и направил луч фонаря прямо в лицо Юдифи, явно в отместку. А то, что он при этом осветил и меня, а я на мгновение ослеп и потом видел перед глазами лишь белые пятна, он даже не стал принимать во внимание.
– Это уровень степени сложности, которым скалолазы обозначают препятствия, – сказала Юдифь.
Стефан согласно кивнул.
– И эта стена не самая сложная. Многие тренировочные стены гораздо сложнее, – добавил он.
Возможно, он прав, подумал я. Я не слишком понимал в скалолазании, но даже от моего неосведомленного взгляда не ускользнуло, в каком состоянии находится стена. Между выветрившимися камнями зияли трещины и щели, по которым, возможно, даже я мог бы карабкаться вниз. И, тем не менее, я сказал:
– Тренировочные стены в большинстве своем не скользкие от сырости. Кроме того, я вовсе не уверен, что эти дряхлые опоры выдержат твой вес.
– Слушай, не обращай внимания, – сказала Юдифь. – Похоже, ему здесь все кажутся слишком толстыми.
Все‑таки Стефан был достаточно деликатным, чтобы, наконец, опустить фонарь, отвечая:
– Это не проблема, – сказал он, отмахиваясь рукой. – Да, по песчанику довольно неприятно карабкаться, но не опасно, если быть осторожным. Будь стена сухой, я бы не дал ей и трех плюс. По такой стене и ты бы слез.
– Это оскорбление или попытка сделать комплимент? – спросил я.
Стефан ухмыльнулся, но был достаточно умен, чтобы ничего не ответить, он лишь оглянулся через плечо и посмотрел вниз.
– Вот что меня беспокоит гораздо больше, чем стена, так это скала внизу, – сказал он. – Гора почти отвесная. Один неверный шаг, и…
– Может быть, все‑таки не стоит? – сказала Юдифь. – Никому не понравится, если еще и с тобой что‑нибудь случится.
– Кроме Эда, – со смехом сказал Стефан. – Не беспокойся. Я буду аккуратен. В конце концов, мне жить не надоело. Как только я окажусь внизу, я постучусь в первую попавшуюся дверь и вызову нам на выручку людей и полицию.
Он опустил луч лампы в пол и передал ее мне.
– Посвети мне, когда я буду спускаться. Только постарайся не ослепить меня. А то свет очень яркий.
– Вот как? – язвительно спросил я.
По небу прокатился единичный раскат грома, довольно тихий и вдалеке, однако я испуганно замер, и не только я. Юдифь явно делала над собой усилие, чтобы сдержаться, несколько мгновений по ее взгляду было видно, что она находится на грани паники. Однако она вскоре овладела собой и отделалась лишь нервозной улыбкой.
– Ну что ж, вперед, – сказал Стефан. Размашистым движением он взобрался на стену, повернулся и спустил ноги с другой стороны. Мне было слышно, как его ноги зашуршали по мокрому камню, и хотя он все еще уверенно ухмылялся, на его лице возникло выражение высочайшего напряжения и концентрации.
– Посвети мне, – приказал он.
Я послушно подошел к ближайшему промежутку между зубьями стены, наклонился и направил свет фонаря так, чтобы его луч освещал стену под ним, не ослепляя его. Стефан ловко ощупывал кончиками пальцев и ступнями каждую щель и трещину в обветшалой каменной кладке. То тут, то там из швов сыпался сухой строительный раствор, а под его руками обламывались кусочки песчаника и бесшумно исчезали в глубине, когда он начал спускаться осторожными и вместе с тем опытными движениями. Постепенно мое беспокойство улеглось. Стефан действовал весьма осторожно, однако нужно было бы быть совершенно слепым, чтобы не признать в нем опытного скалолаза.
– Посвети немного глубже, – попросил он.
Я повиновался. Как будто бы для того, чтобы придать его приказу особую внушительность, по небу прокатился второй, на этот раз гораздо более громкий раскат грома, и почти в эту же секунду в мой затылок ударилась ледяная капля дождя. Я удержался, чтобы не выругаться, и постарался уговорить себя, что на этой единственной капле все и кончится, и гроза только немного попугает нас, в конце концов, после всего случившегося с нами мы заслуживали хоть небольшой поблажки судьбы. Но, должно быть, все‑таки не заслужили, потому что сразу за этим последовали вторая, третья капля, а когда, наконец, по‑настоящему пошел дождь, Стефан был на расстоянии всего двух метров от верхушки стены. Это был еще не ливень, но достаточно серьезный дождь. Через несколько секунд стена намокла, а луч прожектора превратился в треугольный клин из серебряных нитей.
– Лучше возвращайся! – крикнула Юдифь. – Это слишком опасно!
Пожалуй, возвращаться еще опаснее, подумал я. Стефан тоже не ответил, но, возможно потому, что он просто не расслышал ее слов. Шум дождя был не слишком силен, такой мягкий шорох, который, казалось, исходит сразу отовсюду, но достаточно интенсивный, чтобы заглушать все остальные звуки. Стефан наклонил голову вниз, чтобы дождь не бил его по лицу, и начал карабкаться заметно медленнее, очевидно, для того, чтобы избежать напрасного риска. Он добросовестно проверял каждую новую опору на прочность, прежде чем перенести на нее вес своего тела. Временами он застывал на несколько секунд на одном месте, ощупывая пальцами рук или ступнями выступы или щели, пока не убеждался, что они вполне могут выдержать его вес, и один раз он даже поднялся на полметра вверх, чтобы затем начать спускаться левее.
Разумеется, такая осторожность была ни в коей мере не преувеличенной. От стены то и дело отламывались маленькие камушки или небольшими ручейками осыпались пыль и рассохшийся цемент, а дождь делал все, чтобы превратить эту стену в нечто, что, по моей собственной оценке, было уже далеко не пять плюс, а все пятьдесят. Но он упорно карабкался дальше вниз. Медленными, но уверенными движениями человека, который знает, что делает.
Когда он миновал уже половину стены, я угловым зрением заметил какую‑то тень. Я так испуганно вздрогнул, что луч прожектора вильнул, и я направил его на небо надо мной. Все, что я увидел, были низко висящие, почти черные облака, из которых лило как из ведра. Должно быть, это опять расшалились мои нервы.
– Что со светом? – донесся из глубины голос Стефана. И хотя он находился всего в пяти метрах от меня, казалось, что между нами километр. – Франк!
Я поспешил направить луч фонаря на место, проклиная свою нервозность. Стефан сердито тряс головой, но, ничего не говоря, продолжал двигаться дальше.
– Думаю, у него получится, – сказала Юдифь. Она отошла от своего места у ближайшего ко мне просвета в стене и подошла вплотную ко мне. Я лишь тупо кивнул. Тем временем Стефан уже преодолел больше половины стены. Я немного изменил наклон прожектора, чтобы он осветил больший участок стены внизу, и тут вдруг заметил нечто, что уже видел раньше, но теперь это испугало меня по‑настоящему. Всего в трех или четырех метрах вниз от Стефана стена переходила в выступ горы, который был абсолютно отвесным.
– Нужно было бы все же принести трос, – пробормотал я.
– Какой трос? – спросила Юдифь. Раздался третий, еще более громкий раскат грома, и мне показалось, что я увидел какую‑то тень, которая быстро и бесшумно скользнула над нами. В этот раз я сдержался, и фонарь лишь чуть дрогнул в моей руке и вернулся на свое место. Стефан бросил на нас короткий недовольный взгляд, но, к моему облегчению, воздержался от комментариев, и снова сосредоточился на спуске.
– Какой трос? – повторила Юдифь.
– У Карла в машине есть буксировочный трос, – неохотно промолвил я.
– И вы не принесли его? – пробормотала Юдифь. – Мужчины! Что, гордость не позволила?
Я бросил на нее короткий, сердитый взгляд.
– Не позволил здравый смысл, – ответил я, довольный, что такой ответ пришел мне в голову в последний момент. – Ты что, где‑нибудь видела двадцатиметровый буксировочный трос?
Юдифь ничего не ответила, но ее молчание было такого рода, что мне не захотелось развивать эту тему.
Прогремел еще один раскат грома, сразу за ним последовал второй, и мы с Юдифью испуганно посмотрели наверх. У меня снова было ощущение, что я увидел проскользнувшую над нами тень, но на этот раз это уже не было всего лишь моим видением, так как Юдифь тоже испуганно вздрогнула и через одну или две секунды на ее лице появилось выражение сильной паники. Она быстро овладела собой, но не настолько, чтобы от меня ускользнул быстрый, нервозный взгляд, который она бросила на массивную башню без дверей на другой стороне двора. Я снова наклонился и посмотрел вниз на Стефана.
Не обращая внимания на сильный ливень и быстро приближающуюся к нам грозу, Стефан преодолел большую часть стены. Я повернул лампу на несколько секунд в сторону, чтобы осветить скалу под ним. Она действительно обрывалась почти отвесно, как и построенная стена – во всяком случае, тот отрезок, который осветил фонарь – и, когда бледный луч фонаря скользнул по спутанным узловатым корням и сухому, жесткому кустарнику, выступавшим из отвесной скалы, я почувствовал короткий ледяной озноб. Должно быть, это опять была моя хлещущая через край фантазия, но в этот момент мне показалось, что это вовсе не кустарник, а жадно выставленные когтистые лапы, которые ждут только того, чтобы их добровольная жертва подобралась ближе.
– Ну что там опять со светом? – голос Стефана вернул меня к реальности.
Я быстро вернул луч фонаря на место, и в этот момент что‑то темное, блестящее мелькнуло и снова исчезло, прежде чем я смог понять, что это было.
– Что…? – вырвалось у Юдифи. Она была испугана.
Да, это не было видение. Юдифь тоже видела это, да и Стефан, вероятно, потому что он оцепенел и взглянул на нас с широко раскрытыми от страха глазами.
– Да что же это происходит, черт подери! – крикнул он. – Франк! Черт!
Я не успел ответить. Вдруг все завертелось с потрясающей быстротой. Тень вернулась, это было нечто черное, плотное и блестящее, как мокрая кожа. Она стремительно бросилась на Стефана. Раздался хлопок, нечто ударилось прямо о лицо Стефана, а за мной раздался пронзительный, испуганный крик Юдифи. Мы увидели, как правая рука Стефана отцепилась от своей опоры и инстинктивно пытается скинуть тень со своего лица. В бледном луче фонаря мы увидели три длинные параллельные линии, появившиеся вдруг на щеке Стефана, словно нарисованные черным фломастером. Но это была кровь.
Стефан тяжело задышал и потерял опору на правую ногу из‑за своего инстинктивного неловкого движения. На долю секунды я был на сто процентов уверен, что он окончательно потеряет равновесие и сорвется, но в последний момент он снова обрел твердую опору.
Но лишь на одну секунду. Может быть, на две, но не долее.
Тень вернулась, и на этот раз она была не одна.
Два, три, а затем и минимум целая дюжина страшно больших летучих черных демонов со всех сторон одновременно накинулись на него. Юдифь еще раз вскрикнула, уже в полной панике, я тоже заорал Стефану что‑то совершенно бессмысленное, перегнулся еще больше вниз и начал дико вращать фонарем, как Дарт Вейдер своим лазерным мечом, но ничего этим не достиг, кроме того, что зрелище под нами превратилось в нечто апокалипсическое, как ночной кошмар. Стефан громко кричал. Мечущийся белый свет фонаря превращал движения летучих мышей в какой‑то стробоскопический танец, который делал их еще более дикими и опасными, чем они были. Вдруг я услышал не только крики Стефана и Юдифи, но и еще другой пронзительный, свистящий звук, где‑то на грани слышимого, но невероятно интенсивный, невероятно дикий и такой пронзительный, что у меня заболели зубы.
Меня охватила паника. То, что я видел, было совершенно невозможно. Летучие мыши не нападают на людей, во всяком случае, без всякой необходимости и под открытым небом. И, тем не менее, они сделали это. И сделали они это весьма успешно.
Стефан тем временем еще цеплялся одной рукой за стену. Его ноги болтались в пустоте, а другой рукой он пытался отчаянно и совершенно напрасно стряхнуть с себя полдюжины летучих черных чудовищ, которые все нападали на него, вцепляясь своими крохотными коготками в его волосы и царапая его лицо. Каким‑то образом он смог схватить одного из маленьких мучителей. Даже на таком внушительном расстоянии мне удалось расслышать треск ломающихся крошечных костей, когда он просто раздавил летучую мышь в своей руке, но это, казалось, привело к еще худшему результату. Свист и писк летучих мышей стал еще пронзительнее, кровожаднее, и из темноты вынырнули тени многих летучих тварей, словно рой огромных черных ночных бабочек, привлеченных светом. В крике Стефана, кроме страха, послышалась еще дикая боль – и тут он выпустил свою последнюю опору!
Он как камень сорвался вниз, и в то же мгновение пронзительный визг летучих мышей прекратился и воцарилась абсолютная, таинственная тишина.
Мы не услышали даже шума падения Стефана в бездну.
– Летучие мыши ничего подобного не делают! Никогда! – Элен так яростно воткнула сигарету в пепельницу, что она раздавилась, и во все стороны полетели искры. Дрожащими пальцами она тут же подожгла следующую.
– Нет, – снова произнесла она, наверное, уже в двадцатый раз с тех пор, как мы вернулись. – Никогда. Ничего подобного летучие мыши просто не могут сделать.
Кроме нее, с тех пор, как мы вошли и рассказали, что случилось со Стефаном, никто не проронил ни слова. Мария в отчаянии поднесла ладонь ко рту и замерла так, а Карл в изумлении рассматривал широко раскрытыми глазами то меня, то Юдифь. Даже Эд воздержался от своих обычных глупых замечаний и впервые за то время, как я его знал, выглядел так, как будто был способен к рудиментарным человеческим чувствам, а истерическое поведение Элен, возможно, было лишь попыткой как‑то справиться с охватившим ее ужасом.
– Черт возьми, летучие мыши просто не делают ничего подобного! – еще раз произнесла она.
– А здешние все‑таки это сделали, – ответила Юдифь. После всего, что мы пережили, ее голос показался мне излишне спокойным, однако в нем слышался напряженный оттенок, который встревожил меня. Она встряхнула головой, чтобы подчеркнуть свое утверждение, и провела себе рукой полипу Кончики ее пальцев невольно ощупывали тонкие, начинающие уже затягиваться царапины, которые напоминали о ее собственном столкновении с летучими обитателями крепости. – Не спрашивай меня, почему. Просто они сделали это.
– Да, может быть, эти твари просто больные, – сказал Эд. – Упрямый придурок. Обязательно ему нужно было разыгрывать героя. А я еще надеялся, что мы, наконец, выйдем отсюда. У меня все болит и мне нужно в больницу.
Судя по взгляду Элен, ему нужно было куда‑то в другое место, но она, к моему облегчению, воздержалась от комментариев и только нервно затянулась сигаретой. Ее взгляд беспокойно скользнул по лицу Юдифи и, как мне показалось, немного задержался на царапинах на ее щеке. Кажется, Юдифь тоже заметила это, так как она нервно подняла руку и еще раз провела кончиками пальцев по тонким красным линиям, как будто бы для того, чтобы убедиться, что они не распухли или не изменились еще в какую‑то сторону. Я уже говорил, что почувствовал сильную потребность, дать Эду в зубы?
Наконец Элен опустилась на один из пластиковых стульев и провела себе рукой по волосам. На какой‑то момент мне показалось, что ее глаза увлажнились – неужели у нашей неприступной снежной королевы есть человеческие чувства? С самого начала она лучше всех относилась к Стефану.
– Дерьмо! – бурчал Эд. – Этому идиоту обязательно нужно было разыгрывать героя. Как же, Стефан – супергерой! Ну и что из этого вышло?
– Еще одно слово, – сказала Элен почти мертвым голосом, но таким тоном, что Эд, который готов был отпустить еще какое‑то глупое замечание, не только воздержался от этого и захлопнул свой рот, но и побледнел еще больше, так что с его лица исчезли последние намеки на какую‑то краску, – и тебе понадобится гораздо лучший врач, чем я.
Эд не был бы Эдом, если бы не ответил на это замечание ядовитым взглядом, но он был – по крайней мере, в этот момент – достаточно благоразумным, чтобы этим и ограничиться.
– И вы… вы уверены, что он мертв? – нервно продолжала Элен, снова поворачиваясь к нам с Юдифью.
– Нет, – ответила Юдифь. – Я имею в виду, что мы не видели этого.
– Ну и как же вы можете это утверждать, – спросила Мария. – С таким же успехом он мог бы…
– …лежать где‑то там, внизу, тяжелораненым, – прервал я ее, качая головой. – Понимаешь, это ничего не меняет. Даже если он еще жив, он как минимум сломал несколько костей, и мы ничем не можем ему помочь.
Элен снова жадно затянулась своей сигаретой, ее кончик ярко вспыхнул, она раздавила ее, хотя она не была докурена и до половины, в пепельнице и дрожащими пальцами подожгла следующую. Я уже начал беспокоиться, в меньшей степени о состоянии здоровья Элен, так как, будучи врачом, она сама должна была понимать, какой вред она себе причиняла, гораздо больше меня беспокоил наш уменьшающийся запас сигарет. Казалось, Элен заметила мой жадный взгляд, так как она протянула мне пачку, но я отказался, к моему собственному удивлению, кивком головы.
– Мы… нам нужно что‑то сделать, – нервно сказал я. – Мне кажется, мы… мы не можем просто так сидеть здесь и делать вид, будто ничего не произошло. Мария права. Может быть, он еще жив.
Ей просто хотелось бы, чтобы это было так. Перед моими глазами на мгновение снова ожили ужасные картины. Я не видел, как Стефан разбился о скалу. Он просто исчез из луча света, который испускал наш фонарь, и, собственно говоря, я даже не слышал звука падения. Может быть, он упал в кустарник, или зацепился за дерево или еще за что‑то. Может быть, он именно в этот момент лежит всего в нескольких метрах от нас с переломом и ждет, чтобы кто‑то из нас помог ему. Человеческое тело – странная конструкция – иногда очень легко причинить ему серьезный вред, даже не желая того, но, с другой стороны, оно иногда переносит совершенно немыслимые и тяжелые повреждения. Несмотря на это, через несколько секунд я отрицательно замотал головой.
– Отвесная скала на другой стороне высотой минимум пятнадцать метров, – сказал я.
– Больше двадцати, – вмешался Карл. Элен так сурово взглянула на него, как будто из‑за этого замечания он стал единственным виновником того, что случилось со Стефаном. Карл в ответ на этот взгляд лишь выразительно пожал левым плечом и продолжал с сожалением в голосе: – Вашему другу понадобилась бы целая армия ангелов‑хранителей, чтобы пережить это падение. Там, внизу, нет ничего, кроме камней.
– И все же нам нужно предпринять что‑то, – настаивала Мария. – Мы просто не можем его там оставить лежать раненого.
– Да, и что же нам нужно сделать, как ты думаешь? – спросил Эд. Он состроил гримасу. – Может быть, кто‑то из нас должен полезть к нему и тоже сорваться? – он посмотрел на Карла почти с упреком. – Ты же слышала, что он сказал. Шансов, что Стефан жив, почти нет.
– Но такой шанс все же есть, – возразила Элен. Мария бросила на нее благодарный взгляд. – И это касается не только Стефана, но и фон Туна. Если тебе на это все наплевать, подумай хотя бы о том, как мы будем объяснять кому‑то другому, что здесь в течение нескольких часов случилось два серьезных несчастных случая.
– Два падения, – добавила Юдифь.
Глаза Эда сузились.
– На что ты намекаешь? – спросил он.
– На то, что нам обязательно надо как‑то выбраться отсюда или хотя бы как‑то вызвать помощь, – ответила Элен. Она задумчиво взглянула на Карла, затем продолжила, снова обернувшись к нам с Юдифью: – Все‑таки здесь должен быть какой‑то другой выход.
– Во всяком случае, я не знаю никакого другого выхода, – сказал Карл.
– Значит, надо искать, – настаивала Элен. Она встала со стула. – И даже если мне голыми руками придется землю рыть под этой стеной, я все равно ни на минуту не останусь в этой крысиной норе. Может быть, нам стоит разделиться. Все‑таки две группы эффективнее одной.
– Неужели? – язвительно спросил Эд.
– Я не думаю, что это хорошая мысль, поделиться на группы, – проговорила Мария.
– Может быть, ты боишься остаться здесь в одиночестве? – насмешливо спросил Эд. – Не бойся, дорогуша, я останусь с тобой и буду держать тебя за руку.
Хотя все, казалось, уже могли бы привыкнуть к ковбойским снисходительным манерам Эдуарда, Мария, услышав эти его слова, как‑то сжалась, смерила его, наконец, взглядом, который не допускал иной интерпретации, кроме отвращения, или по крайней мере заметной, неприкрытой брезгливости. Мне показалось, я заметил, что в ее взгляде явно читалась радость по поводу того, что, по крайней мере, этой ночью, а возможно, и в течение целого ряда последующих дней, не будет в силах твердо стоять на своих собственных ногах.
– Пожалуй, я пойду с тобой. – Мария поморщила нос и повернулась к Юдифи: – Откуда начнем?
На лице Юдифи появилось нерешительное выражение, и она сделала шаг по направлению ко мне.
– Я… вместе с Франком и Карлом хотела бы осмотреть башню. И старое учительское общежитие, – наконец сказала она. – Маленький дом на другой стороне двора. Возможно, из него есть другой выход.
Ее попытка дипломатично избавиться от компании нашей серой хитрой мышки была не такой уж незаметной, как она того хотела, поэтому Мария ответила ей заметно оскорбленным взглядом.
Сначала нерешительно, слегка, чтобы не обидеть Юдифь, я отрицательно помотал головой. Затем сделал это более решительно. Это не относилось персонально к ней, совсем нет. Но мне вдруг очень захотелось остаться одному. Этот проклятый замок с привидениями медленно, но верно превращал нас в сумасшедших. Каждый из нас определенно сейчас не был таким же, каким он попал сюда несколько часов назад. Я сейчас явно был не в ладу с самим собой, как же я мог ладить с другими? Мне совсем не хотелось всю ту агрессию, которая, как я чувствовал, снова поднимается во мне, ко всем этим совершенно нежелательным, так неожиданно обретенным родственникам, которую я впервые ощутил в этой скромно обставленной кухне, сваливать на Юдифь, в конце концов, она была единственной, кто мне был симпатичен. Я никогда не был грубым человеком, в молодости я скорее готов был отказаться от любого трофея, лишь бы не участвовать в рукопашной схватке. Оглядываясь назад, возможно, я был не особенно мужественным, но и не самым трусливым. Я был миролюбивым человеком, что мои друзья скорее неоправданно истолковывали как тенденцию к соглашательству, а я, как правило, предпочитал справлялся со своим гневом наедине с самим собой. Иногда я в гневе разбивал какую‑нибудь вещь или сражался с мусоросборником, и этого хватало, чтобы истощить мой агрессивный потенциал.
Но здесь и теперь, казалось, все могло измениться: с каждым вдохом здешнего затхлого, пыльного воздуха во мне росло желание окончательно и конкретно убить Эда. Не могло ли быть так, что он вообще живет все еще только потому, что он был слишком глуп, чтобы понять, что он уже давно мертв? А что, интересная теория, мне кажется.
Мне было нужно время побыть одному, хотя бы всего лишь полчаса.
– Я пойду один, – наконец решительно сказал я и кивнул Элен. – Лучше ты пойди с ней. А Карл останется с Эдом и в случае надобности окажет ему первую помощь, если заметит, что его сердце уже несколько часов не бьется, а его глупые замечания – не что иное, как последние сокращения его нервов в области рта и горла.
– Скорее это уж будет последняя помощь, – злобно пробормотал Карл.
– Ну это мы еще посмотри. – Эд демонстративно пощелкал суставами пальцев и набычился в сторону Карла. – Можете спокойно идти на все четыре стороны – мы тут вдвоем знаем, чем заняться.
– Да я даже и не сомневаюсь, – решительно ответила Элен и посмотрела на меня взглядом, мечущим громы и молнии. По‑видимому, она уже была сыта по горло Марией, которая живо развернулась в ее сторону, и не испытывала никакого желания быть еще к тому же и в компании Юдифи, которая ей тоже казалась лишней. А может быть, просто в этот момент она чувствовала себя так же, как и я, и ей тоже хотелось побыть наедине с собой. – Это слишком опасно. Юдифь пойдет с тобой. Встретимся через полчаса здесь же, – добавила она, бросив взгляд на свои страшно дорогие дизайнерские наручные часы, по сравнению с которыми даже мои (далеко не дешевые) часы терпели явное фиаско, и отняла у меня тем самым последнюю надежду на некоторое время и пространство для меня лично. Она исчезла за дверью, и Мария безмолвно последовала за ней.
Юдифь молча подошла ко мне. Я посмотрел на нее, не обиделась ли она из‑за того, что я только что пытался от нее отделаться, но потом решил не зацикливаться на этом. Во всяком случае, сейчас любой из нас чувствовал себя измученным, а женщины сами по себе достаточно сложные создания, поэтому лучше, по возможности, не наступать им на ноги. И только когда опухоль спадет с пальцев, тогда уже омыть их розовой водой. Я, конечно, не знаток женщин и не специалист по отношениям, но несколько основных правил я усвоил.
– Ну хорошо, – выдохнул Карл, бросив на Эда презрительный взгляд, поднявшись со своего места и взяв фонарь, который Юдифь положила на кухонный стол. – Я, конечно, понимаю, что это абсолютно бессмысленно, но я пойду с вами.
– Да он меня боится, – самодовольно ухмыльнулся Эд.
Карл отрицательно помотал головой.
– Скорее, за вас, – сухо поправил он Эда и подошел ко мне. – А еще больше за вас. Здание здесь очень старое, ветхое. Здесь очень легко пораниться, если плохо ориентироваться.
Ну да, а ты, само собой, прекрасно здесь ориентируешься, добавил я про себя. Хотя ты ничего не имеешь общего ни с фон Туном, ни со всей этой безумной историей о каком‑то сумасбродном завещании и с этим замком с привидениями. Отлично, ты просто время от времени ищешь спрятанные в катакомбах сокровища, ну и довольно этого. Я оставил эти свои мысли про себя и ничего не ответил ему. В этом месте все грубые изречения как‑то сами собой быстро превращаются во враждебность и кровожадность, насколько я понял. Кроме того, Элен своим доминантным поведением на корню зарубила мои виды на несколько минут уединения, и если уж у меня был выбор ходить в темноте наедине с обиженной женщиной или все же согласиться с тем, что нас будет сопровождать еще и Карл, то я выбираю последнее. Таким образом, выяснение отношений с Юдифью можно будет отсрочить. И кто знает, может быть, Цербер каким‑то чудесным образом вспомнит по дороге о пути, который выведет нас к мумифицированным останкам легендарного Клауса Зэнгера и нацистскому золоту?
– Да, и насчет Стефана, – нерешительно сказал я, когда мы вышли из кухни, не понимая, почему я это делаю. – Мне очень жаль. Я имею в виду, мне жаль, что он так вел себя с вами.
Хотелось ли мне обозначить свое миролюбие, подсластить ему пилюлю из‑за того, что я надеялся выведать у него что‑то важное (я был железно убежден, что он кое‑что от нас утаил, кроме своего исследовательского штаба по поискам нацистского золота в подвале), или это было следствием моей собственной нечистой совести? Если да, то почему? Я же ничего не сделал Церберу, хотя был близок к тому, чтобы оторвать ему голову. Возможно, этого было достаточно. Возможно, я просто хотел доказать себе самому, что я был в состоянии противостоять всем негативным побуждениям, которые рождала ледяная атмосфера этих развалин, что я в состоянии придерживаться моих собственных миролюбивых, социально приемлемых установок.
Или я просто хотел сказать что‑то, пока Юдифь не начала говорить.
– Ну ладно, – Карл со вздохом пожал плечами и состроил гримасу мученика. – Вы вовсе не должны извиняться. Напротив. Я должен поблагодарить вас. Если бы не вы, может быть, он и убил бы меня.
Я благодарно кивнул ему. Возможно, это было именно то, что я хотел услышать. Я чувствовал себя почти героем, когда мы вышли из главного здания и перешли с одной стороны двора к противоположной.
По широкой дуге я обошел шахту, в которой исчез фон Тун, и невольно замедлил шаги, когда мы приблизились к бывшему учительскому корпусу, который находился недалеко от странной башни без дверей, которая уходила на головокружительную высоту и казалась нам в темноте угрожающей черной тенью. Летучие мыши, хлопая своими кожаными крыльями, кружили вокруг шпиля на ее верхушке. Юдифь забыла о своем разочаровании от моей неудачной попытки оставить ее с Элен в ту же секунду, когда она увидела этих маленьких черных зверушек, мелькающих в небе над башней, и схватилась за мою руку, ища защиты. Мой желудок сжался в комочек едва ли больше теннисного мячика, когда эти летающие чудовища вызвали в моем сознании еще совершенно свежие воспоминания о падении Стефана. Кроме того, я чувствовал неприятный стук в затылке, который предупреждал меня, что следующего приступа мигрени осталось ждать совсем недолго.
С тех пор как я оказался в Грайсфельдене, приступы мигрени сопровождали меня на каждом шагу. Они на короткое время снижались до вполне приемлемого уровня, но не проходили полностью ни на одну секунду. Они заявляли о своем приближении с каждым шагом, который я делал на влажной мостовой, мерцающей мокрым гранитом в лунном свете.
– Кажется, они гнездятся наверху, – с содроганием констатировала Юдифь. – Я даже не хочу думать, сколько их еще прячется в этой башне.
– Мы никогда этого не узнаем, – пожимая плечами, проговорил Карл. – Я уже говорил вам, что в этой башне нет входа. Одному богу известно, о чем думал тот великий архитектор, который ее возводил.
Хотя я и не видел, так как, запрокинув голову, уставился в темноту и наблюдал крошечных летающих монстров с более чем неприятным чувством в животе, я почувствовал, что Юдифь содрогнулась. Не хотелось бы мне быть в ее шкуре. Летучие мыши явно были ее фобией. Лишь от одной мысли, что ситуация была бы связана с моей собственной слабостью и я стоял бы сейчас перед огромной, с пола до потолка, набитой пауками башней, меня бросало в холодный пот. Я отогнал от себя эти мысли и крепко прижал к себе Юдифь.
– Мне так не кажется, – Юдифь оттолкнула мою руку и отстранилась от меня, взглянув на меня со смешанным выражением протеста, гнева и решительности. Я смущенно посмотрел на нее. – Должен быть вход, – сказала она и отважно шагнула к ветхой башне. – Незакрепленный камень, который можно отодвинуть, люк в полу или еще что‑то в этом роде. Никто не построит башню высотой в двадцать метров лишь для нескольких летучих мышей!
– Но, по всей видимости, это случилось, – вздохнул Цербер и покачал головой. И, словно прочитав мои мысли, он добавил: – Ну и для пауков. От них тоже достаточно много хлопот.
Юдифь подошла вплотную к старой башне и начала обследовать каменную кладку дециметр за дециметром, светя фонарем, который она взяла у Карла из рук, подходя к башне. Должно быть, ей только что пришло на ум, что она все еще разочарована моим поведением на кухне, когда я пытался от нее отвязаться, и решила разом доказать и мне, и себе самой, что она вовсе не боится и не зависит от меня.
Я повернулся налево и подошел к одноэтажному, осевшему вниз зданию, которое когда‑то служило убежищем для горстки учителей от толпы невоспитанных, орущих, неутомимо бормочущих, скучающих по дому детей и подростков. Теперь я надеялся, что оно предоставит мне защиту от злобы Юдифи, остального мира и конечно же от себя самого. А возможно, я действительно найду второй выход, наличие которого так яростно оспаривает Карл.
– Вы не беспокойтесь, идите с ней, – бросил я через плечо Карлу, поднимаясь на две ступени к массивной, на мое счастье, лишь прикрытой деревянной двери и открывая ее. Дверь отозвалась ужасающим скрипом древних ржавых петель. – Здесь я и один справлюсь.
Все должно было быть по‑другому, однако, когда я зашел в узкий, совершенно темный коридор, находившийся за дверью, мне навстречу ударил порыв воздуха, который был гораздо холоднее, чем тот ветер, который только что дул мне в уши на улице. Я почувствовал, как волоски на моих руках и на моей груди встали дыбом. Я быстро закрыл за собой дверь, чтобы прекратить сквозняк, хотя из‑за этого я вообще перестал что‑либо видеть. Но гусиная кожа все равно осталась. Я изо всех сил старался не обращать на нее внимания, так же как и на пульсирующую, быстро нарастающую головную боль, и подошел к круто поднимающейся наверх лестнице.
Лестнице? Черт возьми, я совершенно ничего не видел. Мои глаза все еще не привыкли к абсолютной темноте внутри здания, я бы не смог различить пальцы на ладони прямо перед глазами. Ну и откуда, скажите на милость, мне знать, что я подошел именно к лестнице? Откуда мне знать, из какого материала она сделана еще до того, как ее первая ступень заскрипела под моими ногами, а моя рука схватилась за деревянные перила, покрытые небогатой резьбой? Откуда я вообще знал, в каком направлении я должен был повернуться? И почему, собственно, я не сделал того единственно разумного, что мог бы сделать – поискать выключатель, прежде чем ступить на лестницу? И как я мог знать, что ни на первом этаже, ни на втором нет электрического света?
И тем не менее я был совершенно уверен в этом.
Мной овладело тягостное чувство. Точно такое же, как и в подвале внизу; дежавю, только с силой на грани разумного. Это был не первый раз, когда мои ноги ступали по этим ступеням. Я попытался отогнать эту мысль и сосредоточиться на постепенно охватывающей затылок головной боли, но это мне не удалось, хотя боль уже была такая сильная, что мне почти стало дурно. Мое сердце бешено колотилось, когда я медленно, на дрожащих коленях приближался ко второму этажу. Я чувствовал, что у меня на лбу и за ушами выступило множество крохотных капелек холодного пота, которые сливались друг с другом, превращались в более крупные и ручейками стекали по моей шее за шиворот. Я был здесь не впервые.
Да что я вообще здесь забыл? Я должен был найти выход – может быть, я верил, что найду там, наверху, пожарную лестницу, которая ведет прямо из окна по внешней стороне стены прямо до самого низа? Или висячий мост, как в парке развлечений, или лиану, схватившись за которую, я долечу прямо до центра Грайсфельдена, а лучше еще – до ближайшего аэропорта?
Пот уже не капал, он просто струился. Сердце билось так, что мне становилось больно в груди, и у меня было такое ощущение, что у меня шея затянута веревкой, которая затягивается с каждым шагом все туже, зажимая мои легкие, сдавливая мое горло и все более и более затрудняя дыхание. Черт возьми, что со мной происходит?
Неизвестно, почему и откуда, но я знал каждую ступеньку этой крутой лестницы. И все‑таки я порылся в кармане в поисках зажигалки, которую мне отдала Юдифь на всякий случай, и достал ее, когда прошел уже две трети пути. Я просто уговорил себя это сделать, так как я просто нуждался в том, чтобы увидеть этот бледный, неровный свет, который сразу начал отбрасывать на стены и потолок неясные танцующие тени, делая этот узкий лестничный пролет еще таинственнее. В действительности мне просто хотелось испытывать умиротворяющее, нормальное чувство, что мне нужен свет для того, чтобы сориентироваться. Я просто убедил себя, что это так.
Когда я дошел до верхнего конца лестницы, я на короткий миг остановился, напряженно прислушавшись к темноте. Я знал, что я здесь один. Наверное, еще ни разу в жизни я не был так одинок. Вдруг мне показалось, что мне бы даже хотелось, чтобы кто‑то был здесь со мной. Пожалуй, в этот момент я бы даже не отказался от общества Элен или даже Эдуарда. Я чувствовал себя не только одиноким, но и попавшим в беду, как ребенок, который в темноте топает по родному дому и представляет, что папа и мама ушли куда‑то, и внезапно та обстановка, которая всегда казалась ему родной и безопасной, в которой он с легкостью ориентировался, вдруг стала таинственно‑жуткой и угрожающей. На какой‑то короткий миг мне захотелось вернуться и присоединиться к Юдифи и Карлу, голоса которых, если внимательно прислушаться, пробивались сюда сквозь толстые стены и казались тихим бормотанием, но вот уже я вступил на дощатый пол второго этажа. Было такое впечатление, будто мои ноги делали это помимо моей собственной воли, обретя какую‑то странную самостоятельность, они несли меня без всякого моего участия по узкому, облицованному темным деревом коридору. И я чувствовал, что это… это правильно.
Мои ноги целенаправленно несли меня к последней из трех дверей, которые выходили в коридор. Они не обращали ни малейшего внимания ни на мои ставшие тем временем ватными колени, ни на бешеный стук моего сердца, ни на сильнейшую головную боль, которая уже давно превзошла по силе все приступы мигрени, которые я пережил за всю свою жизнь, и, нарастая в темпе стаккато моего бешеного пульса, наконец стала совершенно непереносимой. Я почувствовал во рту вкус чистой желчи и с трудом удерживался от приступа рвоты, открывая дверь.
Так же, как и входная дверь этого здания, эта дверь была лишь прикрыта. Но в отличие от той, эта дверь даже не скрипнула, а легко и плавно открылась, как только я легонько толкнул ее ладонью. Моему взгляду открылась панорама комнаты, которая уже была мне хорошо известна.
Я никогда здесь не был, меня не приводили сюда, чтобы устроить выговор за тайное курение в укромных уголках, за шпаргалку на английском, за стрельбу жеваными бумажными шариками. Мало того, что большинство из этих вещей вообще нигде и никогда со мной не случалось (за исключением списывания на контрольных – и не потому, что я был плохой ученик, а просто иногда это гораздо удобнее), в отличие от большинства моих одноклассников, просто я вообще никогда не был в этом интернате. Я никогда не был в этом директорском кабинете. И несмотря на это, я знал с абсолютной уверенностью, разглядывая в трепещущем свете зажигалки, которая постепенно все больнее жгла мне большой палец правой руки, сквозь слезы, которые застилали мне глаза из‑за невыносимой головной боли, что это именно кабинет директора. Помещение было очень большим, слишком большим даже для кабинета директора. Мне показалось, что оно занимало минимум пол‑этажа, и был бы, наверное, удивлен, что все здесь кажется мне таким невероятно знакомым, если бы боль во лбу, в затылке и даже в загривке не была такой ужасной. Поэтому то, что я мог разглядеть сквозь пелену слез, я воспринимал просто как факт, а не как что‑то достойное моего интереса или любопытства, и уже не пытался себе объяснять, почему вообще я здесь оказался. Все равно я не мог бы это себе правильно объяснить.
Помещение было заставлено массивными стеллажами из темного дерева, которые были преимущественно абсолютно пустыми, покрытыми пылью, и наверняка в них гнездилось огромное количество пауков (боже мой, пауки, не пора ли мне смываться?). И тем не менее я легко мог представить уйму книг в толстых кожаных переплетах и канцелярских папок, которыми когда‑то были до упора заполнены эти стеллажи. Кроме того, о комнате стоял единственный, также совершенно пустой шкаф, шарниры которого не выдержали груза десятилетий и уже не могли удерживать на себе дверцы, так что они, скособочившись, опрокинулись вовнутрь, и, казалось, любого дуновения ветра было бы достаточно, чтобы вся конструкция рухнула на темные половицы. Кроме того, в комнате находились еще кровать без решетки и матраца, массивный письменный стол и совершенно запыленное, сухое, растрескавшееся кожаное кресло. Хотя помещение, очевидно, не использовалось уже многие десятилетия, сквозь почти сантиметровую пыль просвечивало былое великолепие давно прошедших времен. Красное дерево. Здесь все было изготовлено из красного дерева, покрыто резьбой, и было чуть больше, массивнее и надежнее, чем необходимо. Собственно говоря, я сейчас находился в такой же гостиничной комнате, как те ученические, которые нам предоставил на ночь фон Тун, только класса люкс.
Особенно письменный стол посередине комнаты даже в том виде, в котором он находился, наполовину погребенный под слоем пыли, из которой можно было при известной ловкости соткать маленький шерстяной коврик, вызвал бы у любого антиквара приступ оргазма. Это была настоящая мечта из красного дерева, любовно украшенная резьбой, позолоченными украшениями и изысканными, тонко выполненными и даже до сих пор крепкими позолоченными ручками выдвижных ящиков, помещенных слева и справа, по четыре с каждой стороны, между столешницей и полом.
Я знал, что ящики не откроются. И все же я попробовал открыть один из них, чтобы убедиться в этом. Тщетно подергав за пыльную позолоченную ручку, я опустился перед этим антикварным столом на корточки и ощупал, увереннее, чем мне бы хотелось, одно из резных украшений стола, сотканное из множества крохотных цветочков. Мои пальцы почти автоматически надавили на одно определенное место, которое подалось с легким щелчком. Я услышал звук распрямившейся пружины, и одновременно с этим как будто что‑то сдвинулось на задней стенке стола. Я, пошатываясь, обогнул его с другой стороны и снова опустился на колени, пока не началась тошнота. И все‑таки мне было тяжело держать голову, когда я схватился за тонкий, шириной с ладонь, ящик, который выдвинулся на задней стороне стола при помощи механизма, который отодвинул маленькую деревянную планку. Пульсирующая боль во лбу, похожий на гул шум в ушах, чувство, как будто кто‑то вскрывает мне череп, наполняет его водой, закрывает отверстие и непрерывно накачивает мне череп воздухом – все эти ощущения лишили меня всякого рассудка. Я почувствовал во рту вкус чистой желчи и желудочного сока. Мои ноги задрожали.
Мои руки нащупали бумагу. Молнией пронзило голову, я вскрикнул от боли, и слезы потекли из глаз таким мощным потоком, что я уже не мог их сдержать. Они бежали по холодным щекам и падали на пол, прямо к моим ногам. Я сунул зажигалку и карман. Даже тот слабый свет, который она излучала, невыносимо резал мои глаза, и казалось, они далеко вылезли из своих орбит, а тысячи маленьких сосудиков внутри них лопнули и истекают кровью. Да что же это такое, черт возьми?! Что случилось со мной? Я всегда был уверен, что нет ничего хуже зубной боли или сильного приступа мигрени. То, что случилось теперь со мной, было, несомненно, во много раз хуже, чем все это, вместе взятое. Примерно так я представлял себе ампутацию головы без всякого наркоза, в полном сознании.
Я понимал, что долго на корточках я пробыть не смогу, я мощным усилием заставил себя подняться, невероятным усилием удерживаясь от приступа рвоты, снова обошел стол, обеими руками опираясь о столешницу, и, изнывая, рухнул в пыльное кожаное кресло с другой стороны стола. Я сделал два или три медленных глубоких вдоха, закрыв глаза и прислушиваясь к своему бешеному пульсу, который даже перекрывал шум в моих ушах. Мое дыхание было довольно быстрым и тяжелым, и я заметил, что, несмотря на то что глаза мои были плотно закрыты, перед ними мелькали пестрые точки. Это не имело никакого смысла, я мог бы потерять сознание вне зависимости от того, стоял ли я, сидел ли на корточках или лежал в кресле с закрытыми глазами.
Я чуть‑чуть приподнял веки, чтобы обозреть небольшое пространство на расстоянии вытянутой перед собой руки, снова достал зажигалку, зажег ее и осмотрел, что мне удалось достать из маленького тайника, когда слезы ручьем текли по моим щекам, словно горячая лава по холодной коже.
Фотографии. То ли это, ради чего я здесь? Несколько старых, по большей части черно‑белых, пожелтевших фотографий, растрескавшихся по краям от старости?
На большинстве снимков были фотографии классов в школьной форме, сфотографированные с разными учителями на фоне главного здания монастыря. На одной из них была изображена группа бойскаутов, которая размахивала белым флагом со странной черной звездой посередине, на другой – полдюжины взрослых, одетых в белые лабораторные халаты. Последним я рассмотрел поляроидный снимок, который, вероятно, был сделан на каком‑то праздничном приеме или что‑то в этом роде: дамы в бальных платьях, мужчины в смокингах, широких галстуках и с большими белыми манжетами на сорочках. Один из них показался мне знакомым. Но шестеренки в моем лбу ворочались так вяло и медленно, что я никак не мог вспомнить его имени, но это был какой‑то известный политик, который пожимал руку гордо улыбающемуся, празднично одетому, как и все вокруг, пожилому человеку с серебристыми седыми волосами.
Внезапно картинки перед моими глазами начали вращаться. Пульсация в моей голове достигла силы очереди из автомата Калашникова, одновременно мои ноги стали ватными, задрожали, и, наконец, уступили место новому чувству: я больше не ощущал своих ног. Картинки возникали перед моими глазами, исчезали, взрывались на миллионы и миллионы крошечных цветных точек, собирались в облачка, а гул в моих ушах внезапно прекратился. Я выпустил из рук фотографии, они полетели на пол, а я потерял сознание.
Я бы обрадовался обмороку, если бы он избавил меня от моих мучений. Но этого не произошло. В этот раз головная боль мучила меня и во сне. И не так, как должно было бы быть, я сознавал, что она мне не снится и не исчезнет, как только я освобожусь от этого кошмара и вернусь к реальности, а совершенно наоборот, полностью сознавал, что хотя я и сплю, но головная боль, которую я испытываю во время сна, абсолютно настоящая.
Мириам закричала. Я взглянул на нее через плечо для того, чтобы убедиться, что она здесь, хотя она и не когда бы от меня отстать, если бы даже и хотела этого, так как я крепко сжимал ее изящное предплечье и тащил за собой, ступенька за ступенькой, наверх.
– Нет! – ее темные глаза умоляюще взглянули на меня. На этой лестнице не было света, было совершенно темно. И, тем не менее, я отчетливо различил выражение страха и влажный блеск в ее глазах. – Мы… мы не можем… – лепетала она приглушенным голосом. – Остановись! Не делай этого! Остановись!
Я не останавливался. Я не мог, не имел права останавливаться. Мы должны бежать дальше, дальше наверх, ступенька за ступенькой, вверх по этой каменной лестнице, все время по кругу, удерживаясь от захлестывающей нас тошноты, все дальше и дальше наверх. Они преследовали нас. Я не знал, кто они, но я знал, что они не должны нас догнать, что мы не можем попасть им в руки, они ни за что ее не получат. Мириам.
Снова и снова мою голову пронзала страшная боль, как будто в мою лобную кость били и били ритмичные молнии. Я не должен обращать на это внимания. Мне нужно спасти Мириам.
Я слышал их шаги. Их звук отражался от стен башни, внутри которой мы поднимались по лестнице, тяжело дыша и обливаясь потом, и эти звуки растворялись во внутреннем пространстве башни, превращаясь в акустическую пытку. Детские голоса. Крики, проклятия, злобный смех – и все это дети! В их голосах звучала неприкрытая жестокость. Они хотели ее схватить. Они хотели ее убить. И это звучало ужасающе явственно, гораздо явственнее, чем если бы это были взрослые. Они убьют ее.
Так как к моей пульсирующей головной боли присоединилась еще колющая боль, которая пронзила мои бедра, я немного замедлил свои шаги. Мириам упала. Я не обратил на это внимание, не стал останавливаться, дернул ее за руку и снова потащил вверх. Бегом. Она плакала. Она кричала. На какой‑то момент ее громкий крик даже заглушил шаги и голоса наших преследователей.
Я тащил ее за собой дальше в темноту.
С трудом переводя дыхание, я запрокинул голову и затравленно взглянул на лестницу, которая, казалось, вела в другое измерение. Свет. Там, наверху, был свет.
Нет, не свет, поправил я себя мысленно. Не свет в полном смысле этого слова, просто темнота слегка разжижалась, и можно было различать цвета и контуры. Это был какой‑то сероватый слабый свет, сумрак, который делал тени, за которые я принимал ступени еще более черными, высокими и нереальными, а стены, которые я задевал своими боками, начали казаться еще более бесконечными. В тот самый момент, когда я заметил этот сероватый свет, мою голову пронзила колющая, и с этого момента уже не проходящая боль. Я застонал. Несмотря на головную боль, я ощутил странную, неприятную вибрацию в животе, которая усиливалась с каждой следующей ступенью, до тех пор пока я не ощутил себя так, как будто я проглотил стереоколонку, из которой раздавался глубокий, низкий бас, который сотрясал все мои внутренности.
Мы не могли добежать до конца лестницы. Я не имел никакого понятия, что нас ждет там, наверху, но в какой‑то момент я понял с потрясающей уверенностью, что там нас не ждет ничего хорошего, что мы так стремимся туда на свою беду. Мириам была права. Нам нельзя бежать дальше.
Но у нас не было выбора. Мрачные голоса детей и невыносимый топот их шагов все приближались. Невозможно, чтобы свора этих подонков бежали быстрее, чем мы, так как дети должны были мешать продвигаться вперед друг другу, сталкиваться в спешке, то один, то другой должны были вырываться вперед. Они скорее должны были мешать друг другу, нежели помогать. И, тем не менее, они приближались к нам, в этом не было сомнения. Мой желудок болезненно сжался в твердый комок. Мои пальцы обхватывали запястье Мириам еще решительнее, еще крепче, так что ногти даже слегка вонзились в ее тонкую, мягкую кожу. Я бежал так быстро, как только мог. То, что нас ожидало наверху, что бы это ни было, не могло быть ужаснее того, что случилось бы, если бы эти подонки нас догнали.
Они разорвали бы нас на куски.
Когда я снова пришел в себя, моя головная боль исчезла, или, по крайней мере, снизилась до такого уровня, при котором мне уже не нужно было все время обращать на нее внимание. Но моя холодная, насквозь промокшая от пота одежда липла к горячему, как в лихорадке, телу. Мое сердце бешено колотилось, как будто я только что пробежал стометровку, или, как минимум, взбежал вверх по высокой башенной лестнице.
Как я оказался здесь? Я не имею в виду здесь, в кабинете, – мои воспоминания, как я быстро установил, были в полном порядке. Мое расставание с Карлом и Юдифью внизу, во дворе, подъем вверх по лестнице, пульсирующая головная боль, тайный ящичек в письменном столе, фотографии и даже тот момент, когда я, наконец, потерял сознание, – я мог подробнейшим образом вспомнить каждый шаг, который я проделал с того момента, как покинул кухню, до того, как очутился в кабинете директора. Я был на сто процентов уверен, что я сидел в кожаном кресле и рассматривал фотографии перед тем, как потерял сознание. Если бы я упал, я бы сейчас лежал под письменным столом, но все было по‑другому: я сидел на полу, прислоняясь спиной к письменному столу. В моих руках было пусто, зажигалка и фотографии куда‑то исчезли.
Я неуверенно обшарил взглядом запыленный пол перед собой, но ничего не нашел. Если бы я упал и каким‑то образом во сне принял это положение, то фотографии должны были бы лежать где‑то в непосредственной близости от меня.
Между лопаток струился холодный пот, и мне стало очень холодно. Кто‑то должен был быть здесь, пока я был без сознания. А может быть, этот кто‑то все еще здесь?
Я резко подпрыгнул, встал на ноги и быстро оглянулся. Мое сердцебиение, которое как‑то незаметно успокоилось, возобновилось с новой силой. Снова возникло головокружение, но на этот раз это не было связано с подъемом по винтовой лестнице, а просто указывало на то, что я слишком быстро поднялся. Я поборол это неприятное ощущение и напряг все мускулы. Сквозь крошечное окно в стене в комнату проникал лунный свет, я осмотрел комнату, мебель. Никого не было. Моя зажигалка лежала на письменном столе, рядом с фотографиями, которые аккуратной стопочкой лежали на темном, украшенном деревянной резьбой столешнице красного дерева.
Испуганный, с остановившимся дыханием я уставился на стол. Кто это был? И что это все значит? Дрожащими пальцами я взял зажигалку. С четвертой или пятой судорожной попытки мне наконец удалось ее зажечь. В неверном пламени зажигалки я рассмотрел снимки, которые я до этого лишь бегло осмотрел сквозь пелену слез и со сверлящей болью в голове.
Наверху лежал снимок, на котором были изображены люди в белых лабораторных халатах, последним был поляроид с праздничного приема. Тут, наконец, я припомнил имя политика, который пожимал руку празднично одетому седому старику с гордой улыбкой. Это был Франц Йозеф Штраус. Он был на этом единственном снимке. Среди классных фотографий, которые оставались в стопке, я нашел фотографию из скаутского похода с учителем, которая была сделана на лесной поляне.
– Франк? – это был неуверенный голос Юдифи, который раздавался с первого этажа. Я услышал шаги по лестнице, и спустя несколько мгновений я увидел боковым зрением, как яркий луч фонаря разрезает темноту в верхнем коридоре. – Франк! Ты здесь? У тебя все в порядке?
– Я… ну да, – нерешительно ответил я, повернулся назад и схватил фотографии, чтобы собрать их в стопку. Вдруг я испуганно замер. Одна из фотографий изменилась. Кто‑то обвел кружками семь голов учеников и стоящего рядом учителя.
Среди детей была девочка из моего сна.
На какое‑то мгновение мое сердце остановилось. Я прищурит глаза и очень внимательно всмотрелся в фотографию на столе. Это было невозможно, и, тем не менее, в этом не было никаких сомнений: это была Мириам. Темноволосая девочка в окружении блондинок была совершенно точно Мириам!
Сзади меня в проеме двери появилась Юдифь, и когда я обернулся к ней, она ослепила мне глаза лучом фонаря.
– Что ты здесь делаешь? – спросила она. В ее голосе звучала искренняя забота. Злость, которую она испытывала ко мне, полностью прошла. Еще одна возможность обращаться с женщиной, разочарованной или еще как‑то раненой тобой, состояла в том, чтобы проявить к ней заботу, и этот случай мне как раз представился.
Это была не моя точка зрения, но это было не то, что мне сейчас хотелось бы делать.
– Ты что‑то нашел? – спросила она.
– Нет, – я поспешно помотал головой и отвернулся от нее, так как на мои глаза снова навернулись слезы. Я поспешно собрал снимки и убрал их. – Во всяком случае, никакого выхода. А вы?
– Ничего, – ответила Юдифь и беспомощно пожала плечами. – Может быть, другим больше повезло. Тут хотя бы есть телефон? – спросила она с проблеском надежды.
Отрицательно помотав головой, я оглядел комнату.
– Нет, – вздохнул я. Потом я заметил недалеко от письменного стола соединительную муфту. – Только розетка, больше ничего. И думаю, мы не могли бы ее использовать, даже если бы у нас был телефонный аппарат.
Юдифь грустно кивнула.
– Пошли, – сказала она и повернулась, чтобы уходить. – Карл ждет там, во дворе. Уже около часа. Нам пора возвращаться.
Мы вернулись в кухню последними, и напряженная поза Элен, с которой она ожидала нас вместе с Эдом и Марией, показала нам, что они уже собирались идти нас искать. Когда мы, наконец, друг за другом вошли в скромно обставленное, но светлое, хорошо освещенное помещение, я заметил на лице Марии выражение явного облегчения. Эд наморщил нос и уставился на нас со снисходительно приподнятыми бровями.
– Наши пропавшие сыны и их маленькая сестренка, – насмешливо сказал он. – Где же вы пропадали? Мы же договорились, что вылазки в город или в зоопарк сегодня вечером разрешены только по спецпропускам с подписью педсовета!
– Мы только забежали в аптеку и купили большую упаковку берущей, чтобы защититься от твоей глупой болтовни, – Юдифь закатила глаза и повернулась к Элен и Марии. – Ничего, – вздохнула она. – Карл прав. Башня действительно непроходима. Во всяком случае, со стороны двора. Учительское общежитие пустует уже много лет. Есть телефонная розетка, но аппарата нет.
– Проклятие, – фыркнула Элен и опустилась в один из дешевых пластиковых стульев. – Примерно так же выглядят и все остальные развалины.
– Тогда нам фактически ничего не остается, как провести здесь бессонную ночь и надеяться, что завтра утром кто‑то приедет сюда за нами, – сказала Мария, пожимая плечами.
– Или за теми, кто останется в живых, – сухо добавила Юдифь. Я бросил на нее вопросительный взгляд. Она коротко кивнула головой в сторону Эда. – Эд, – сказала она. – А еще Стефан, и не забудьте о фон Туне, который где‑то там застрял в этой шахте. И кто знает, что еще может случиться. – С этими словами она, поеживаясь, взглянула в коридор позади меня.
– На что ты намекаешь?
Юдифь нерешительно пожала плечами.
– Вы что, действительно думаете, что все это простые совпадения? Сначала случай с поверенным, потом падение фон Туна, падение решетки, которое чуть не стоило жизни вам обоим, потом случившееся со Стефаном…
Она беспомощно помотала головой.
– Я не верю, что одновременно совершенно случайно происходит столько несчастий с одними и теми же людьми, понимаете?
– Само собой, дорогуша, мы это понимаем, – сказала Элен, состроив презрительную гримасу. – Кто‑то подмешал в кофе этому адвокату такое количество амфитамина, что у него случился удар, а потом тебе в волосы кто‑то подослал летучую мышь, которая специально была надрессирована на то, чтобы набрасываться на истеричных женщин и выгонять их из дома, в то время как сам злодей сидел в засаде, чтобы вовремя открыть люк в земле, в который кто‑то должен был с гарантией сорваться. И, наконец, этот кто‑то подсыпал в носки Стефана немного концентрата с запахом гнилого мяса, чтобы натравить на него ручных коршунов, переодетых летучими мышами.
Она сделала жест левой рукой, который должен был показать Юдифи, что, по ее мнению, у нее не все дома.
– Совпадение? Конечно же нет. Это же ясно, как дважды два, не правда ли?
Юдифь гневно взглянула на нее.
– Похоже на то, – огрызнулась она. – По мне, можешь верить и дальше, что ты застрахована от ударов судьбы. Надеюсь, что ты будешь следующая.
– А я кое‑что нашел, – вмешался я в закипающий спор, прежде чем он разгорелся как следует и появились еще раненые, и достал из кармана брюк фотографии, которые я принес из учительского общежития. – Может быть, это и не поможет нам выбраться отсюда, но, может быть, это кого‑то все равно заинтересует.
– А что это? – Мария подошла ко мне и любопытно взглянула мне через плечо. Казалось, она рада была перемене темы.
– А вы уже заметили, что до сих пор несчастья случались лишь с мужчинами? – продолжала она самоуверенно философствовать, но никто не обратил на это внимания.
Даже Элен нервозно вздохнула, встала, подошла ко мне и взяла у меня из рук фотографии, чтобы разложить их на кухонном столе.
– Детские фотографии. Прекрасно, – простонала она. – Ну и что здесь такого интересного?
– Эти снимки были сделаны в этой школе, – ответил я, пожимая плечами. – И я нашел их в потайном ящике. Наверху, в кабинете директора. Я всегда думал, что вещи, спрятанные в потайных местах, которые можно открыть, лишь нажав на потайной механизм, могут быть важными.
Я не стал упоминать о кратковременной потере памяти, которая приключилась со мной в учительском общежитии, умолчал я и о том факте, что круги, которыми были обведены головы учеников на пожелтевшей фотографии, появились не сразу. А кто бы мне поверил? Во всяком случае, я, если бы был на месте любого из них, не поверил бы.
Элен уже приготовилась что‑то ответить в насмешливом тоне, но в это мгновение к столу протиснулась Мария и подняла руки, призывая к примирению.
– А я считаю эти снимки довольно интересными, – сказала она и указала на шестиконечную звезду, состоящую из черных полос, нарисованную на флаге, которым размахивала груши скаутов на снимке. Лишь теперь в ярком свете неоновых ламп на интернатской кухне я заметил примечательные особенности этой звезды. Она не имела острых концов. Я впервые видел звезду с закругленными лучами. – Лебенсборн. Это эмблема этой программы. Собственно говоря, это рунический символ скандинавских народов, заимствованный нацистами.
Боковым зрением я увидел, что Карл тоже сделал шаг поближе к нам и попытался взглянуть на фотоснимки. Понятное дело, «лебенсборн» и «Третий рейх» – это сигнальные слова, которые заставили зазвонить тревожные звоночки в его мозгу, раз это имело какое‑то отношение к поискам нацистских сокровищ. Он старательно пытался придать лицу совершенно безразличное выражение, что особенно явственно выдавало его любопытство.
– Судя по всему, фотографии должны были быть положены туда уже очень давно.
Юдифь перевернула одну из фотографий, чтобы посмотреть дату на обратной стороне, но обнаружила лишь довольно сильно выцветший штемпель, который она поднесла поближе к свету, чтобы прочесть.
– «Фотолаборатория К. Таубе», – наконец вслух прочла она и, вопросительно наморщив лоб, взглянула на Карла. – Это только совпадение, не правда ли? И «У Таубе» – это не название вашей гостиницы. Мы просто все одновременно перепутали, не заметив букву «р» после большой «Т». На самом деле это было «Траубе», или еще что‑то? И буква «К» значит вовсе не «Карл», не так ли?
– Нет, – упрямо и мрачно проговорил Карл. – Это не совпадение. Эта фотолаборатория когда‑то принадлежала моему дяде. Это была единственная фотолаборатория в радиусе тридцати километров. Должно быть, все фотографии, которые когда‑либо снимались в этом захолустье, проявлялись и печатались в этой фотолаборатории.
Юдифь отложила классную фотографию и снова сосредоточила свое внимание на фотоснимке скаутской группы. Вероятно, из‑за того, что освещение здесь было гораздо лучше и голова моя почти не болела, я замечал на выцветшей бумаге все новые и новые детали. Например, два автомобиля, которые стояли возле группы бойскаутов в униформах с этими смешными галстуками, а также их руководителей в не менее смешных униформах на фоне лесной поляны. Это был ЛKB с серо‑голубым радиатором, точно такой, как я видел в черно‑белых фильмах, и еще маленький Олдтаймер. Юдифь показала указательным пальцем на оба автомобиля.
– В этих ЛКВ я не понимаю, – сказала она и показала на Олдтаймер с необычным закругленным кузовом. – А вот это – БМВ Изетта. Она поступила в продажу только в 1953 году. Так что эта фотография должна быть сделана где‑то с 1953 года до середины семидесятых. Во всяком случае, она не со времен Третьего рейха.
Мария утвердительно кивнула. Было заметно, что ее научное честолюбие пострадало оттого, что Юдифь опередила ее с этой констатацией и не дата ей прочесть на эту тему как минимум получасовой доклад.
– А что такое «Лебенсборн»? – спросила Юдифь, и глаза Марии тут же воодушевленно вспыхнули. Я (и не только) ответили Юдифи почти испуганным взглядом. Никто из нас не придавал большого значения информации, которую мы уже проходили на уроках истории или могли бы почерпнуть из каких‑то документальных передач, и вовсе не хотелось выслушивать это во всех подробностях и тем более из уст Марии. Но было слишком поздно. Юдифь открыла ящик Пандоры, и я подумал, что нужно хотя бы принять удобное сидячее положение, прежде чем Мария соберется отвечать. Тяжело вздохнув, я опустился на один из пластиковых стульев рядом с Эдом.
– Ну что, пришло время перекинуться парой доверительных словечек как мужчина с мужчиной? – прошептал мне Эд заговорщическим тоном.
Я мрачно взглянул на него.
– Это зависит оттого, кого ты спросишь об этом, – ответила Мария на вопрос Юдифи. – Многие источники о «Лебенсборне» уничтожены, а мнения о том, какие цели ставила перед собой эта организация, очень разнообразны.
– А что ты думаешь насчет того, чтобы мы вдвоем добровольно отказались от этого наследства? – прошептал Эд и ухмыльнулся.
– Вот как? – непонимающе спросил я. Я даже не предполагал, куда он клонит. Да и вообще за последние часы я практически и не вспоминал об этом безумном наследстве, которое светило мне лишь в том случае, если я немедленно заделаю ребенка с пышечкой Юдифью, женюсь на ней и ближайшие восемнадцать лет буду заниматься лишь тем, что стану разъезжать на ярко‑красном «Феррари» по врачам и родительским собраниям и выслушивать лекции по воспитанию детей от Юдифи (совершенно уверен в том, что Юдифь будет хорошей матерью). Если это наследство вообще существует.
– Нам надо объединиться с Карлом и искать вместе с ним сокровища. А еще лучше без него и без остальных, – прошептал Эд заговорщическим тоном и дружески похлопал меня по плечу. – Но только вдвоем, понимаешь? Две половины больше, чем две шестых. – Он самодовольно улыбнулся этому великолепному открытию.
Я нахмурил лоб и задумался, принимать ли его слова всерьез, а следовательно, всерьез озаботиться его психическим состоянием, или готовиться к новому дурацкому высказыванию, которое, возможно, последует вслед за первым.
– В октябре 1947 года в контексте Нюрнбергского процесса над военными преступниками начался отдельный процесс против членов Департамента рас и поселений и «Лебенсборна», – продолжала объяснять Мария. – Никто из ответчиков из «Лебенсборна» не был осужден. Их лишь признали виновными в связях с преступными подразделениями СС. Хотя они после этого оказались юридически невиновными, истории о «Лебенсборне» долго не умолкали.
– Ну и ну, профессор! – вдруг обратился Эд к Марии уже во всю силу своего голоса, помолчав некоторое время и не дождавшись от меня никакого ответа. – Ну и что они делали, эти эсэсовцы?
Тут я решил, что, конечно, настало время усомниться даже в тех жалких остатках его рассудка, которые я в нем предполагал. Его голос все еще звучал снисходительно, с деланным безразличием. Но все же я услышал в его тоне некоторые нотки, которые также были написаны и на лице Карла: тайный, корыстный интерес. Я понял, что Эд всерьез предложил мне вместе с ним отделиться от группы и заняться рискованным и полным приключений поиском сокровищ. Он действительно не заметил, что он даже на ногах стоять самостоятельно не может?
– Ну проводилась в некотором роде селекция, – пояснила Мария и состроила гримасу отвращения, про которую я с абсолютной уверенностью не сказал бы, относится ли она скорее к Эду или к тому, о чем она рассказывала. – Матери, беременные внебрачными детьми, могли тайно родить их в пансионатах «Лебенсборна», а тамошние врачи выдавали им документы, что они находились там исключительно на лечении. СС была заинтересована во внебрачных беременностях, чтобы обновлять кровь Третьего рейха. При этом отбирались дети, которые идеально соответствовали арийскому типу. Они должны были стать элитой тысячелетнего рейха. Их воспитывали в отрыве от матерей и отцов в духе национал‑социализма. Если бы Третий рейх не был уничтожен, эти дети сейчас были бы его вождями. Говорят, что женщин специально сводили с офицерами СС и организовывали для этой цели настоящие бордели для зачатия арийских детей. Но это спорный факт. Кроме того, из оккупированных восточных земель вывозили детей, внешний облик которых соответствовал классическому арийскому типу.
– Ты думаешь, что они целенаправленно разводили людей? – сердито спросила Юдифь, а Эд снова принял сидячее положение, чтобы рассмотреть фотографии. Элен закатила глаза и со вздохом закурила. Казалось, она была единственной, кто не проявлял ни малейшего интереса ни к моей находке, ни к тому, о чем рассказывала Мария. Однако должен признать, хотя и с неохотой, что пояснения Марии не были такими уж пустыми и раздражающими, как я предполагал с самого начала. Она поразительно много знала о Третьем рейхе. Это не могло иметь ничего общего с обычным средним образованием, без запинки назвать и даты, и содержащие побочных процессов, шедших параллельно с Нюрнбергским трибуналом, – это круто. Порой ее кругозор оказывался таким обширным, что становилось жутко.
– Да, именно об этом все еще спорят историки, – уклончиво ответила Мария. – Ясно лишь то, что дети в «Лебенсборне» росли под особым присмотром и с самого рождения их муштровали как настоящих нацистов.
– Эти малыши на снимках очень похожи на нарочно выведенных нацистов, – насмешливо сказал Эд. – Посмотрите на эту группу скаутов. Все они блондины, и я готов поспорить, что у них у всех голубые глаза.
Я посмотрел на эту фотографию уже в третий раз за очень короткое время, но на этот раз еще внимательнее, чем до сих пор. Что‑то на ней беспокоило меня. Мой взгляд все время возвращался к руническому знаку, и я сам не знал, почему. Действительно, такую звезду я еще не видел ни разу в жизни. И все‑таки она не казалась мне незнакомой. Я внимательно всмотрелся поочередно в лица детей. Их было всего двенадцать. Всем их было минимум тринадцать лет, но не было ни одного старше шестнадцати. Волосы у мальчиков были коротко острижены, у всех девочек их светлые волосы были аккуратно заплетены в косички. Они были одеты в униформу, состоящую из рубашек цвета хаки и темных брюк или юбок в складку. Рукава рубашек старших юношей и девушек были украшены аксельбантами, кроме того, у всех на левом рукаве были нашивки. Я прищурил глаза и попытался разглядеть одинаковые аппликации, но мне не удалось, но зато я заметил нечто другое: лицо одного из мальчиков показалось мне хорошо знакомым. Несколько мгновений я думал, где я его уже видел.
Когда я, наконец, вспомнил, я внезапно почувствовал ком в горле.
Прошло не так много времени с тех пор, как я видел эти черты в последний раз. Это было вчера утром, когда я смотрелся в зеркало.
Нет, это был, конечно, не я, мальчишка, который стоял в компании дюжины таких же детей и гордо улыбался прямо в объектив фотокамеры. Но он был поразительно похож на меня. Ледяной пот, который в эту ночь посещал меня довольно часто, снова выступил у меня на лопатках и по спине устремился в мои боксерские трусы.
Мария придвинула к себе один из групповых снимков на фоне интерната. Это был снимок с таинственными кругами, сделанными фломастером.
– Вот и здесь тоже, – сказала она. – Все обведенные лица принадлежат детям‑блондинам. За исключением этой девочки, – она указала на Мириам.
– Четырнадцать из тридцати детей на этой фотографии блондины, – мне хотелось поскорее отвлечься от образа девочки из моего сна, прежде чем я скажу что‑то необдуманное, что могло бы навести Элен на мысль при первой представившейся возможности подмешать мне в чай львиную дозу валиума.
– Этот тип похож на того типа на фотографии скаутской группы, – Юдифь показала на учителя, лицо которого тоже было обведено черным фломастером и который стоял в середине нижнего ряда учеников. Она взяла снимок в руку и взглянула на обратную сторону. – А вот и знакомый штемпель. Фотолаборатория К. Таубе, Грайсфельден, 1977.
Мария еще раз и еще более внимательно осмотрела все фотографии.
– Да он на большей части фотографий, – констатировала она и указала на одну из них. – Вот здесь, – сказала она и показала на одного из мужчин в лабораторных халатах. Должно быть, это была самая старая фотография, так как на ней его кожа была еще очень свежа и подтянута, а его светлые волосы были очень густыми и светлыми. К тому же это была одна из немногих черно‑белых фотографий.
– Кроме того, он еще и руководитель скаутов, видите? Тут еще много фотографий, снятых в разные годы. И вот еще, – с этими словами она наморщила лоб, как будто бы для того, чтобы еще раз удостовериться, правильно ли она разглядела все на фотографиях, и, наконец, решительно кивнула: – Вот, на приеме. Он говорите кем‑то, кто…
– …кто выглядит точь‑в‑точь как наш дорогой друг, который сейчас отдыхает в яме под землей, – не дал ей договорить Эд. – Но он совершенно ни при чем во всей этой истории, наш скромный самаритянин лишь самоотверженно помогает канцелярии, в которой он уже столько лет не работает, – добавил он ироничным тоном.
– Во всяком случае, я не думаю, что такое количество светловолосых детей – простая случайность. Особенно в связи с этим «Лебенсборном», – сказала Мария, пожимая плечами. – Они составляют добрую половину из всех. Это вовсе не типично для средних показателей нашего населения.
– Все мы здесь, за исключением госпожи профессора Элен и этого лузера, все мы здесь блондины, – заметил Эд, делая презрительный жест в сторону Карла. – Однако большинство из нас в роли представителей высшей господствующей расы выглядели бы просто смешно.
– Элен тоже блондинка, – сказала Юдифь. На ее лице появилась едва заметная победная улыбка. Должно быть, ей было приятно уличить превосходную, стоящую выше всяких подозрений Элен в фальшивом цвете волос. – Рыжина явно не настоящая. Это видно по корням волос.
– Вы ведете себя так, будто у вас нет никаких других забот или вам просто скучно, – заявила Элен, раздавила свой окурок в пепельнице и выдохнула весь дым от последней затяжки прямо в лицо Юдифи, насколько это было возможно на расстоянии более двух метров. – Может быть, вам стоило бы подумать о том, как нам выбраться отсюда, наконец? Мне совершенно не хочется проводить ночь в этих пыльных руинах. И уж тем более не хочется застревать здесь надолго.
Я обменялся многозначительным взглядом с остальными женщинами. Мария быстро отвела взгляд и снова принялась изучать фотографии. Она опять рассматривала фотографию с обведенными лицами. Вдруг она испуганно отшатнулась от стола.
– Что случилось? – озабоченно и с выражением неприкрытого любопытства спросила Юдифь.
Мария смущенно качала головой.
– Нет, – наконец решительно произнесла она. – Это… это не мы. Это не можем быть мы. Я никогда не ходила в эту школу.
Эд пожал плечами.
– Госпожа доктор права, это я могу констатировать в порядке исключения, – перевел он разговор на другую тему. Или он потерял интерес к нацистским сокровищам Карла, или решил, что фотографии не помогут ему в этом запланированном поиске. Возможно, он еще боялся, что Мария обнаружит еще что‑то, что заслуживало бы пространных объяснений, и подозревал, что его объема знаний, полученных в школе, на это не хватит. Кто знает? – Мы должны выбраться отсюда. А если действительно нет выхода и нет телефона, то мы должны обратить особенное внимание друг на друга.
– Ну и что предлагает наш супермозг? – спросила Элен, прикуривая следующую сигарету.
– Ты могла бы сделать ему давно назревшую трепанацию мозга, а мы во дворе спокойно ждали бы, пока безработный анестезиолог в деревне услышит его крики и подумает, что здесь для него открылось место, – ехидно проговорила Юдифь.
– Мы могли бы поджечь стропила на крыше, – возразил Эд. И я далеко не был уверен, что он шутит. – Кто‑нибудь внизу в деревне обязательно заметит огонь и вызовет пожарную команду.
– Боюсь, я пас, – со стоном проговорила Элен. – Мне понадобился бы специальный тонкий инструмент, чтобы оперировать орган такого крошечного размера. Нам придется провести здесь ночь и дождаться, когда приедет служба кейтеринга, о которой говорил фон Тун.
– В таком случае мы можем пойти в подвал и поискать сокровища Карла, – казалось, Эд даже не обратил внимания на оскорбление. А может быть, это и не показалось ему оскорбительным. – Или можно попробовать найти лопаты и попытаться откопать фон Туна.
– Ты будешь сидеть на своей заднице и просто ждать, как и все остальные, – холодно процедила Элен. – Завтра утром попытаемся подать дымовой сигнал. Но не с помощью стропил на кровле. Эти проклятые развалины погубили Стефана, поглотили фон Туна и солидно понизили твой айкью. Думаю, достаточно потерь для одной‑единственной ночи.
– Ах, оставьте его, – махнула рукой Юдифь. – Он не представляет собой такой уж большой потери…
– Тсс! – Мария испуганно поднесла указательный палец ко рту, другой рукой подавая нам знаки, чтобы мы прекратили разговор и прислушались. – Вы тоже слышали?
Так как мы все потеряли дар речи и воцарилась тишина, невозможно было не услышать то, о чем она говорила. Из вестибюля донесся звук шаркающих шагов. Кашель и сопение.
Одним прыжком я оказался возле Карла, который уже долгое время безучастно и молча взирал на происходящее в кухне, прислонившись к стене со скрещенными на груди руками. Я выхватил у него из руки карманный фонарь, который Юдифь отдала ему во дворе. Встревоженный и готовый к удару, я крепко зажал его в руке. Тем временем звуки все приближались. Между тем в этой жуткой обстановке я ожидал чего угодно: трехногого монстра, который, размахивая щупальцами, входит в дом, одноглазого зомби или летающих наподобие летучих мышей тостеров послевоенного времени, которые роями набрасываются на нас. А я – единственный мужчина в этой комнате. Карл был не только стар, но уже давно не было совершенно ясно, благонадежен ли он настолько, насколько он пытался показать, Эд вообще был калекой.
Я прислушивался к спотыкающимся шагам, к покашливанию, к шумному дыханию и напряг мышцы, чтобы нанести удар, и тут в проеме двери появился Стефан.
Он представлял собой жалкое зрелище. Его кожа была бледной, покрытой кровавой коркой, на светлых волосах тоже запеклась кровь, его футболка лоскутьями свисала с его широких плеч, обнажая его мускулистое тело, покрытое множеством ужасных царапин и кровоточащих шрамов. Его правая нога была так сильно вывернута, что все связки и сухожилия должны были бы порваться, и он тащил ее за собой, а она волочилась по полу. Из штанины капала кровь.
Коротко вскрикнув, Элен пробежала мимо меня, оттолкнув меня так сильно, что я отшатнулся в сторону и наскочил на Карла. Она подхватила Стефана одной рукой под плечо и попробовала поддержать его, когда он, шатаясь, проходил через дверь.
– Стефан! – испуганно крикнула она. – Что же… черт возьми!
В то же мгновение, когда проклятье сорвалось с ее губ, я понял, почему она так закричала: из спины Стефана торчала рукоятка кинжала. Кинжал из Наполы, который был в подвале! ЛУЧШЕ БЫТЬ, ЧЕМ КАЗАТЬСЯ! – снова пронеслось в моей голове. Стефан все еще был. Под его широко раскрытыми от страха глазами лежали черные глубокие тени, и может быть, они были не только следствием пережитых мучений и страха, которые сделали его кожу абсолютно бледной, почти белой. Он должен был потерять много крови. Кровь текла даже из уголков рта.
Элен медленно подвела Стефана к кухонному столу. Я, наконец, выпустил карманный фонарь из рук, он упал на пол, и помог ей уложить его на стол. Через несколько секунд на столе появилась лужица крови.
Стефан закашлялся кровью, и так сильно схватил меня рукой за предплечье, что мне стало больно. Он что‑то хотел сказать, но смог издать только приглушенный звук. Я опустился рядом с ним на корточки и приблизил свое ухо к его рту так близко, как только возможно, чтобы не заткнуть ему рот.
– Нож! – истерически завопила за моей спиной Юдифь. – Вынь же нож!
– Это только усилит кровотечение, – деловито ответила Элен и взялась за левое запястье Стефана, чтобы прослушать пульс. – Черт возьми! – снова прошептала она.
Я слышал, как Юдифь, словно безумная, стала с бешеной скоростью нажимать кнопки своего мобильника, глядя на Стефана. Его глаза расширились от ужаса. Глядя мне прямо в глаза в совершенной панике, он сделал два‑три глубоких вздоха, потом повернул голову в другую сторону.
– Он здесь, – собрав всю силу, которая еще у него была, выговорил он.
– Что ты говоришь? – спросил Эд.
Стефан сделал отчаянную попытку повторить сказанное, но ему удалось лишь произвести сдавленный стон. Его тело в последний раз напряглось, спина выгнулась и обмякла, словно от сильного удара током.
– Все кончено, – слова, сказанные Элен, прозвучали так холодно и деловито, что всем присутствующим в комнате должно было быть ясно, что все ее зазнайство, вся ее медицинская глупая болтовня, все ее неприступное, отсутствующее существо было лишь частью смешного маскарада, призванного быть для нее защитой. Стефан умер. Должно быть, в этот момент и в ней тоже что‑то умерло, и она не хотела, чтобы мы услышали ее крик.
– Что он сказал? – голос Эда звучал пронзительно, он был на грани истерики, которую уже давно перешла Юдифь.
– Он здесь, – мертвым голосом повторил я.
– Кто? – Эд по очереди в панике оглядел всех нас. – Кого он имеет в виду? Кто здесь?
– Может быть, он имеет в виду своего убийцу? – прошептала Мария.
– Если… если он вернулся, то… должен быть все‑таки какой‑то выход наружу, – запинаясь, сказал Эд. – Он же сорвался со стены, по его виду ясно, что он не мог бы взобраться сам наверх. Должно быть, он нашел там, внизу, тайный проход, и он вернулся, чтобы вывести нас…
– Если бы он мог сказать чуть больше, мы могли бы воспользоваться его героическим поступком, – сказала Элен, покусывая нижнюю губу. Она была близка к тому, чтобы потерять самообладание. Неприкосновенная, невозмутимая, постоянно превосходящая всех женщина‑врач. Она была именно тем человеком, который полагал, что может справиться с любой ситуацией, а фактически была способна на это меньше всех.
– Если бы этот чертов идиот доплелся до деревни и позвал бы на помощь, он был бы жив, – проговорила она.
– Если мы пойдем по его кровавому следу, мы можем найти тайный проход, – сказала Мария. Ее первую охватила истерика, но она же первая взяла себя в руки.
– Да, и наверняка придем прямо в руки убийцы, – закончил Эд. Он весь дрожал. – Чудная перспективка.
Я промолчал. Он здесь. У меня в ушах все еще звучали слова Стефана. В моей голове замелькали мысли. Каждый из нас мог быть убийцей Стефана. Каждый, кто покидал кухню в последние тридцать минут, мог спуститься в погреб за кинжалом и всадить его в спину спортсмена. Кухню покидал каждый из нас. Если мыслить логически, каждый из нас имел фактический мотив убить не только Стефана, но и любого из нас, в конце концов, речь шла о куче денег, о деньгах на всю оставшуюся жизнь. А Карл? После того, что Стефан сделал с ним, он имел веские причины лишить его жизни. Все выходили из кухни, все могли это сделать, кроме Эда, который был просто слишком слаб, чтобы…
Я с недоверием пригляделся к нему. А не может быть, что он вовсе не так тяжело ранен, как мы все думаем? И что он в наше отсутствие спускался в подвал, чтобы искать эти сказочные сокровища? Не могло ли быть так, что он там взял кинжал и вонзил его в спину Стефана, встретив его там случайно, так как именно в подвале кончался тот тайный проход, который нашел Стефан, и…
Я насильно пресек ход мыслей. Нам не поможет, если мы все начнем не доверять друг другу и подозревать всех и каждого. И потом «здесь» вовсе не означает «в этой комнате». Возможно, слова Стефана надо было понимать совсем по‑другому, а не так, как я их понял.
– Мы больше не должны разделяться, – сказала Юдифь, как будто она прочла мои мысли.
Мария кивнула.
– Нам нужно выйти отсюда, – сказала она. – Мы поищем дорогу. Но все вместе.
Она подняла карманный фонарь с пола и жестом позвала нас с Юдифью следовать за ней.
Юдифь начала открывать один за другим выдвижные кухонные ящики и нашла наконец то, что она искала. Она достала огромный кухонный нож.
– Пойдем по кровавому следу, – решительно сказала она.
Я медленно поднялся, окинул Стефана последним сочувственным взглядом и закрыл ладонью его веки. Потом я кивнул Юдифи.
– Хорошо, – сказал я. – Все равно у нас нет другого выбора.

ЧАС КОШМАРОВ

Убийца среди нас! Эта мысль преследовала меня, снова и снова возвращаясь в мою голову, отравляя и парализуя все мое существо. Мне было тяжело, когда я шел вслед за Юдифью и Марией к двери, понурив голову, не зная, что сказать. В кухне стояла мертвая тишина, как ни жутко осознавать буквальный смысл этих слов. Несколько шагов, которые отделяли нас от выхода, к которому нас привел кровавый след, отметивший путь Стефана, показались мне десятками метров. Я бы с удовольствием побежал – слишком уж неприятно было находиться в одной комнате с покойником (и уже, черт возьми, во второй раз!) – но я не мог этого сделать. Мои ноги вдруг налились свинцовой тяжестью и онемели. Когда я почти догнал обеих женщин, я вдруг услышал тихий, как бы скоблящий звук, который я, несмотря на всю вялость моего восприятия, оценил как звук выдвигающегося ящика в старом, перекошенном кухонном шкафу. Я остановился прямо на середине шага и оглянулся через плечо.
– Я знаю более дюжины мест на человеческом теле, где один укол или один разрез будет достаточным, чтобы убить.
Элен стояла перед наполовину открытым выдвижным ящиком и протягивала нам по очереди провоцирующим жестом отточенный кухонный нож.
Я не сомневался в достоверности ее слов, в конце концов, она была хирургом и была специально обучена делать точные надрезы – уже поэтому она была, возможно, последней, кого я стал бы подозревать в жутком покушении на Стефана. Но, несмотря на это, волоски на моих руках встали дыбом при одном взгляде на стройную, рыжеволосую Элен с блестящим, пожалуй, не менее пятнадцати сантиметров в длину клинком в руках и так и стояли, словно смазанные восковым гелем. Меня прошиб холодный пот, но не такой, как при обычном ознобе, который уже не раз возвращался ко мне в течение ночи. И причиной его было не убийственное оружие, которое держала в своей руке Элен, а выражение ее лица. Ее холодные голубые глаза блестели гораздо страшнее, чем все кухонные режущие принадлежности в мире, вместе взятые. В них мерцало безумие. Кухонные ножи не могут потерять самообладания. А Элен, похоже, была близка к этому.
И, к сожалению, это не было мое личное впечатление, которое сложилось из‑за разыгравшихся не в меру нервов. Мария тоже внезапно побелела (если это вообще было возможно) и начала медленно клониться в сторону и упала бы, если бы не прислонилась к косяку двери, а Юдифь, которая стояла всего в одном шаге сзади меня, так сильно вдыхала воздух сквозь стиснутые зубы, что был слышен свист. И только Эд, казалось, оставался совершенно спокойным. Он смотрел на Элен, наклонив голову, слегка высокомерно подняв бровь, но это могло быть оттого, что он видел ее только сбоку и не замечал выражения ее лица.
Я сделал осторожный шаг ей навстречу и поднял левую руку, желая успокоить ее, протянув одновременно правую к ножу, чтобы быстро выхватить его.
– В этом никто не сомневается, – сказал я как можно спокойнее. Вышло не так спокойно, как мне хотелось бы. В конце концов, Элен была не единственной, чьи душа и характер получили серьезный удар от странной, холодной атмосферы этого старого монастырского здания. – Тебя никто не подозревает, о’кей? Дай мне, пожалуйста, нож.
Элен смерила меня таким ледяным взглядом, что мне было впору опасаться, что слезы в моих глазах мгновенно превратятся в ледяные капельки, если я не отведу вовремя глаз. Но я нашел достаточно мужества, чтобы не отводить взгляд. Она еще крепче сжала рукой пластиковую рукоятку ножа.
– Наш большой спортсмен – лучшее свидетельство твоих способностей, – этим ироничным замечанием Эд свел на нет мои слова, показав указательным пальцем на кровавый труп Стефана на кухонном столе.
Мое сердце внезапно сделало мощный скачок. Я невольно задержал дыхание и испуганно взглянул на Элен, от которой меня на короткое мгновение отвлек Эд. Черт возьми, почему погиб именно Стефан? Почему именно единственное существо мужского пола, которое вопреки всем моим первоначальным ожиданиям использовало белковые связи своего мозга не только для того, чтобы запоминать текущее состояние таблицы футбольных турниров? Почему не Эд лежит сейчас недвижно на кухонном столе, глядя невидящими глазами прямо в потолок, в то время как стекающая из уголков его рта кровь медленно запекается на губах. Тогда бы мне удалось уговорить Элен, и она отдала бы мне нож. Но, несмотря на то что железная крепостная решетка почти пробуравила его насквозь, Эд был еще жив, в глаза Элен блестели еще большим гневом, пылали еще безумнее, чем раньше, она переводила свой взгляд со Стефана на Эда и обратно.
Потом она вдруг начала дрожать. В ее глазах с крошечными, с булавочную головку, зрачками я прочел выражение стыда. Выражение острого ума, смешанное с безграничной злобой и безумием читалось в ее взгляде, и одна‑единственная слеза текла по ее щеке, пока ее члены медленно слабели. Нож выскользнул из ее руки и с дребезгом ударился об пол. Внезапно она свалилась на пол и начала безмолвно плакать, глядя сквозь пленку слез в темноту.
Я был готов ко всему: к тому, например, что она развернется и покажет свое искусство хирурга прямо на теле Эда, к тому, что она без наркоза и прямо стоя ампутирует мне мою выставленную правую руку, или и на то и другое поочередно. Не могу сказать, что мне этого хотелось больше, чем того, что случилось в действительности, но я был так ошарашен, что почти хотел этого. Я достаточно видел в своей жизни плачущих женщин (я уже говорил, что не являюсь особенно гениальным в межличностных отношениях?), и все те женщины, безусловно, не были амазонками, но и не были такими уж неженками. Но еще никогда прежде вид слез на нежной коже не трогал меня настолько, как теперь, в это самое мгновение: видеть плачущую Элен, эту сильную, уверенную, превосходящую всех и всегда, блестяще образованную Элен, при этом еще охваченную абсолютно подлинными эмоциями, – это было нечто впечатляющее, невероятное, жуткое. Я видел, как она тщетно пытается взять себя в руки. Она не хотела, чтобы мы видели ее такой, чтобы мы заметили, какая она ранимая, и что Эду (именно Эду) удалось ее так расстроить. Она закрыла лицо ладонями и опустила голову. Из ее крепко стиснутых губ все еще не доносилось ни звука. Я не думаю, что ее так тронуло сомнение в ее медицинских способностях, раз она так вдруг и так сильно потеряла самообладание. Я еще раз посмотрел на мертвое тело Стефана. А что, если мы с Юдифью были не единственные, кто провел эту короткую, внезапно оборвавшуюся ночь, за более увлекательным занятием, чем пересчитывание пауков и ловля моли?
Юдифь поспешила мимо меня, опустилась на корточки рядом с Элен и протянула руку, чтобы положить ее ей на плечо. То, что случилось дальше, произошло так быстро, что я не уследил за движениями, хотя находился на расстоянии меньше полутора метров от них. Только кончики пальцев Юдифи дотронулись до дрожащих плеч Элен, в это же мгновение обе выпрямились. Наш врач схватила Юдифь за волосы и держала ее перед собой как заложника, заслоняясь ею, словно похититель. Она как‑то успела снова схватить кухонный нож, крепко обхватила его рукоятку и так грубо прижала его прямо к сонной артерии на шее Юдифи, что капелька крови вытекла из надреза и стекла по полированному клинку. Сзади меня Мария вскрикнула от ужаса, казалось, что Юдифь тоже хотела закричать, но ее горло было так сжато, что она могла лишь сдавленно кашлять. Я отшатнулся назад.
– Вам не удастся меня схватить, – сказала Элен тихим голосом, но он звучал пронзительно, истерически. – Я умею делать точные надрезы, поверьте. Каждый, кто приблизится ко мне хоть на полшага, уже никогда не сможет усомниться в этом. Понятно?
Дрожь, которая овладела ею, когда она начала плакать, усилилась до настоящей тряски, она тяжело дышала. Лихорадочным взглядом она обвела всю комнату, чтобы убедиться, что никто не пытается нарушить ее более чем четкий запрет. (А что мы могли? Никто из нас, находившихся в комнате, не решался даже дышать.) Она вела себя как дикий зверь, загнанный в узкое место, который отчаянно ищет прореху в толпе обступивших его преследователей, чтобы убежать. Я думал, что такая женщина, как она, должна была более чем часто встречаться со смертью, она, вероятно, видела перед собой смерть уже не одного человека, и это не так ее затрагивало, не могло затронуть. Возможно, жертвы несчастных случаев, которым она должна была оказывать помощь в процессе своей профессиональной деятельности, не были знакомы с ней лично. Возможно, такое случалось с ней не раз, но она всегда могла отнестись к произошедшему как к чему‑то постороннему, снять халат, повесить его на крючок и просто уйти с работы после рабочего дня. Эта смерть, связанная с болью, трагедией и беспомощностью, которую она не смогла наблюдать трезвым взглядом врача, смерть человека, которого она знала, сломала ее. Может быть, именно в этот момент она впервые поняла, что она делала в обычной жизни каждый день, ради чего она это делала. Так ли она была бессердечна и холодна, как казалась?
Прошло несколько мгновений, которые показались нам целой вечностью, Элен медленно отвела руку, которую она держала напротив груди Юдифи, с двадцатисантиметровым ножом, и Юдифь тут же обмякла и упала вниз, больно стукнувшись об пол коленками. Одним прыжком я очутился возле нее, помог ей подняться, отвел ее волосы с шеи, чтобы хотя бы бегло осмотреть рану, которую оставил острый клинок.
– Только царапина, – с облегчением констатировал я и провел рукой по ее щеке, желая успокоить. А она испуганно посмотрела на кончики своих пальцев, которыми она, видимо, прикоснулась к ранке на шее, и поэтому на них осталась липкая кровь. Потом я снова повернулся к Элен. – Если среди нас и есть главный подозреваемый, то это я, – спокойно сказал я и почувствовал, как маленькая часть моего сознания уже готова искать твердый удобный предмет, чтобы разбить мне затылок.
И хотя я отчетливо чувствовал то недоверие, которое, казалось, плотным облаком распространяется по комнате и все более явно направляется ко мне, что я вполне понимал в связи с последними трагическими минутами жизни Стефана и той ролью, которую я играл во всей этой истории, я считал, что поступаю правильно. Уж лучше пусть Мария, Юдифь, Эд и Карл испытывают ко мне еще большее – вполне справедливое – недоверие, чем Элен будет чувствовать, что ее подозревают, что может привести к тому, что в таком плохом состоянии она вовсе потеряет контроль над собой. Я знал, что ничего не сделал. И все‑таки я чувствовал, что я должен защитить Элен.
– В конце концов, я единственный, кто пошел на поиски один, – добавил я, желая пояснить свою мысль. – И, кроме того, я долго оставался в одиночестве.
Я совсем обессилел в комнате директора. Головная боль лишили меня сознания, поэтому я провел там так много времени. Но я не стал об этом ничего рассказывать, если я вообще хотел упоминать о моей временной потере сознания, то позже, в другой раз. В данный момент это было мне не нужно. Возможно, мне просто никто не поверил бы, да и не было ничего особенно героического в том, чтобы отрубиться из‑за какой‑то головной боли. Мне было немного стыдно за это. Да в данной ситуации это и не было особенно важно. Моя единственная цель состояла в том, чтобы успокоить Элен, чтобы она снова обрела самообладание и могла вести спокойные, разумные разговоры. Все еще недоверчивое выражение ее лихорадочно блуждающих по комнате глаз показывало, что сейчас, возможно, как никогда до сих пор, от меня потребуется такой уровень эмоционально‑тактического мастерства, какого еще ни разу не потребовалась от меня за всю мою предшествующую жизнь.
– Мы просто не можем сейчас так просто тратить свои нервы, – сказал я. – Давай будем рассматривать обстоятельства объективно, о’кей?
– Ты был не единственный, – вдруг спокойно проронил Карл. До сих пор он совершенно безучастно и неподвижно стоял, прислонившись к стене, как будто превратился в часть обстановки. – Мы с Юдифью тоже разделились во дворе. Мне просто совершенно не доставляло удовольствия смотреть, как она в поисках какого‑то таинственного переключателя обследует каждый камень старой башни, а вместо этого попытался расширить зазор между стеной ворот и автомобилем, чтобы мы смогли там протиснуться.
Он со вздохом пожал плечами.
– Напрасно. Машина перегородила проезд так плотно, как пробка в бутылке.
– Во всяком случае, мы не видели друг друга около двадцати минут, – задумчиво проговорила Юдифь. Она попыталась скрыть недоверчивый взгляд, который она кинула на Карла, но это ей не совсем удалось. Элен немного расслабилась, безумный огонь в ее глазах чуть ослаб.
– Мария тоже не все время была со мной, – фыркнула Элен. Мое внутреннее облегчение длилось недолго. Я хотел добиться лишь того, чтобы подозрение перешло на меня, чтобы оно вышло из того угла, в котором находилось и направилось ко мне, а не того, чтобы мы вдруг все начали перекрестно подозревать друг друга, что сразу еще больше накаляло обстановку и могло привести к тому, что мы просто набросимся друг ну друга. И тем не менее мы, казалось, приближались именно к такому финалу. – Мы ненадолго разделились, чтобы обыскать разные комнаты. А когда я закончила, Марии не было, – пояснила Элен и бросила на Марию, которая до некоторой степени преодолела свой страх и подошла к Юдифи, сердитый, нервный взгляд.
– Но я… – начала было говорить Мария, но осеклась и, занервничав, опустила голову.
– Но – что? – быстро поднял голову Эд, словно только дожидался этой запинки. – Может быть, действительно есть второй выход, который ведет через подвал. Возможно, Стефан пришел именно оттуда. Он хотел сообщить об этом нам, но наша серая мышка выбрала удобный момент устранить докучавшего ей соискателя наследства. Что, так и было?
– Но это совершенный абсурд! – Мария энергично потрясла головой.
– Неужели? – Элен, которая уже наполовину овладела собой, сделала угрожающий шаг в нашу сторону, направив острие кухонного ножа в сторону Марии. Похоже, она снова была на грани очередного припадка. – А я нахожу эту версию весьма основательной, дорогуша. В конце концов, ты довольно долго была одна, минимум четверть часа. Времени вполне достаточно, чтобы принести кинжал и заколоть Стефана.
– Не думаю, что это возможно.
Хотя я понимал, что Юдифь не меньше меня недолюбливает эту изящную всезнайку в лицемерно скромных пепельно‑серых лохмотьях, она все же решила оказать ей поддержку, скорее чтобы разрядить ситуацию, нежели будучи действительно убежденной в ее невиновности. Это было видно по ее скептическому выражению лица и сдержанным движениям.
– Я думаю, есть другое объяснение, не так ли? – Она повернулась к Марии и вопросительно взглянула на нее: – Где же ты была?
– Я… – Мария нерешительно мялась, и на лице ее читалось явное смущение. Она помедлила несколько мгновений и, словно ученица, опустила голову в пол. – Я была наверху, – наконец выдавила она. – В туалете.
– Вот это да! – насмешливо воскликнул Эд. – Целых десять минут для такой маленькой девочки? Вместимость твоего мочевого пузыря впечатляет!
– В то время как емкость твоего мозга оставляет желать много лучшего, – в тон ему сострила Юдифь.
– Но это же было субъективное ощущение Элен. Она же не смотрела на часы, – довольно резко возразила Мария, желая справиться со стыдом, вызванным публичным обсуждением ее визита в туалет. Резким жестом она гордо подняла голову. Мне было немного жаль ее. – Находясь в одиночестве в этом темном подвале, во власти более или менее обоснованных страхов, легко потерять реальное чувство времени, – сказала она. – Минуты могут показаться часами.
– С другой стороны, мне кажется немного необычным, что погибают только мужчины. Было бы весьма возможно, если бы женщина… – начала вслух размышлять Юдифь, но оборвала себя на полуслове и раздраженно махнула рукой, когда поймала мой предостерегающий взгляд.
Элен уже открыла рот, чтобы что‑то добавить, но я опередил ее. Я затеял всю эту дискуссию как безумный отвлекающий маневр, и поэтому я чувствовал себя обязанным позаботиться о том, чтобы она была благополучно завершена.
– Ну что ж, подводя итог, могу сказать, что каждый из нас имел возможность убить Стефана, – попытался я подытожить наш спор. – Каждый из нас, кроме Эда, достаточно долго оставался один и был способен спуститься в подвал, достать кинжал и убить Стефана.
– А почему это все, кроме Эда? – возмущенно воскликнула Мария. – А что, если он только симулирует? Очень может быть, что он вовсе не так слаб, как кажется.
– Глубокие резаные раны и сотрясение мозга трудно симулировать, – Элен закатила глаза в ответ на нелепую попытку Марии подтасовать факты. С чувством облегчения я отметил про себя, что она снова ведет себя как лидер.
– Давайте оставим в покое нашего кухонного арестанта, – сказала Юдифь и начала задумчиво ходить туда‑сюда по комнате. – Один из нас четверых – убийца.
Она остановилась и посмотрела сначала на Марию, потом на Карла и Элен и только в последнюю очередь на меня. Когда она посмотрела на меня, в ее лице был какой‑то непривычный холод, который смутил меня. Я весь сжался. Я‑то думал, что хотя я здесь главный подозреваемый, но руку мог дать на отсечение, что именно мне больше всех доверяла Юдифь и хотела защитить именно меня. Мы знали друг друга всего несколько часов, но мы довольно близко сошлись за это время. Я‑то думал, что Юдифь обладала достаточным знанием людей и чувствительностью, чтобы просто знать, что я не имею никакого отношения ко всей этой истории, потому что из всех нас она, вероятно, обладала самыми высокими интуитивными способностями. Я бы мог об этом с кем угодно поспорить. И поэтому ее недоверие ко мне причинило мне боль. Руку‑то теперь можно было и сохранить.
– Мы сидим здесь, как крысы в клетке, – сказала Элен. – Все это напоминает мне какие‑то лабораторные опыты. Нумеруют крыс, запирают, они спариваются. Тут и начинается эксперимент. Никто не может выбраться из клетки. И только самая умная крыса найдет лазейку и выживет.
Юдифь с отвращением покачала головой.
– У тебя просто больная фантазия.
Мария задумчиво наморщила лоб и невольно почесала затылок. Затем она подошла к кухонному столу, подняла безжизненную руку Стефана и слегка отодвинула ее в сторону, что стоило ей больших усилий. Она крепко сжала губы, задержала дыхание и вытащила из‑под тела Стефана перепачканные кровью фотографии. Потом она поспешно отступила назад, как будто боялась, что мертвый спортсмен вот‑вот выпрямится, словно зомби, пробудившийся к новой жизни, и набросится на нее. Она начала быстро перебирать фотографии, что делало ее похожей на пациентку стоматологического кабинета, которая, сидя в холле, перелистывает журналы, чтобы отвлечься от мыслей об инструментах, которые ждут ее в кабинете врача.
– А мы – отличные крысы, – невозмутимо продолжала Элен, косвенно подтверждая то, о чем я только что подумал. Стефан и Элен были близки, и это не простая близость двух соседей. Предположение было довольно абсурдным, и, тем не менее, это было так. Кроме того, про нас с Юдифью тоже при первом взгляде нельзя было бы сказать, что мы – идеальная пара, и все‑таки…
– Не успели мы войти в этот замок, как прыгнули в постель, причем все, – утверждала Элен. – Точно так, как и хотел этот сумасшедший покровитель Клаус Зэнгер от своих подопытных крыс, и…
– Но я не… – слабо и тихо возразила Мария, отрывая взгляд от фотографий.
Эд двусмысленно засмеялся.
– Ну я же говорил: в тихом омуте черти водятся, – ухмыльнулся он.
– Негодяй! – зашипела на него Мария.
– Хочешь, чтобы я сказал им, что ты, маленькая потаскушка, шептала мне на ушко, когда мы занимались этим? – Эду явно доставляло удовольствие мучить ее на виду у всех, выдавая интимные подробности случившегося в его комнате.
Мария выронила фотографии на пол и с пронзительным криком выбежала из кухни. Я попытался преградить ей дорогу, но то, что большинству людей удается сделать от дикого страха, она, видимо, сделала от стыда: он придал ей такую немыслимую силу и она так сильно оттолкнула меня всего одной рукой, что я был на волосок от того, чтобы потерять равновесие и рухнуть на пол. Я схватился за кухонный шкаф, устоял и попытался было побежать за ней, но Юдифь схватила меня за предплечье и помотала головой.
– Оставь ее, – спокойным тоном сказала она. – Она не убийца.
Потом она снова повернулась к Элен.
– Ну и кто, по‑твоему, стоит за этой предполагаемой экспериментальной лабораторией?
– Какой‑нибудь сумасшедший, – Элен беспомощно пожала плечами и глубоко вздохнула. – А кто ставит опыты над людьми? И с какой целью? – Вдруг ее глаза расширились. Она подошла к кухонному столу, положила на него кухонный нож и схватила свою пачку сигарет. Пленка на упаковке была залеплена темной, почти засохшей кровью, и видно было, как дрожали ее руки, когда она зажигала сигарету и затягивалась. Она сделала одну глубокую затяжку, затем снова вторую, а за ней и третью. Наконец она снова овладела собой. – Самочки должны быть покрыты, – сказала она, наконец, ледяным тоном. – Самцы больше не нужны.
– Ты… да ты не в своем уме, – запинаясь, испуганно проговорила Юдифь. Она была близка к истерике, как и наша врач несколько минут назад. – У тебя с головой не все в порядке! Ну как могут знать эти исследователи, что они поймали правильный момент? Я имею в виду, не могут же они знать, когда…
– А у меня как раз именно такой день. Наилучшая ночь для зачатия, – она прямо взглянула Юдифи в лицо. – А как насчет тебя?
И несмотря на то, что все в ней должно было противиться этой сумасбродной идее, что она не могла принимать ее всерьез, я вдруг понял, что она остановилась и начала считать свои дни в уме.
– Ну? – нетерпеливо спросила Элен.
– Это тебя совсем не касается! – выпалила Юдифь, но ее взгляд беспомощно шарил по комнате, а дыхание участилось. Сомнения не было: у нее это тоже была подходящая ночь, чтобы забеременеть. У меня закружилась голова.
– Это действительно странно, – я махнул рукой и покачал головой. – Но если бы это действительно было так, этого никто бы не мог узнать…
– Вот это да! Наша суперумная, суперобразованная Элен, академик без пяти минут – и натренированный, накачанный анаболиками шкаф! – должно быть, Юдифь предпочла нападение защите, в которую ее могла загнать ситуация. Но это осталось лишь попыткой.
– Да уж лучше, чем с посудомойщиком! – насмешливо и резко ответила Элен.
– Да кому нужны такие эксперименты? – ввернул я только затем, чтобы что‑то сказать, отвлечься от обеих неприятных для меня тем (мое приятное времяпрепровождение с Юдифью и моя неудавшаяся карьера в Америке).
Элен нагнулась за фотографиями, которые выронила Мария, и подняла их.
– В этой крепости когда‑то уже проводились подобные опыты, – ответила она и протянула мне черно‑белый снимок, на котором были изображены Клаус Зэнгер и несколько других докторов в белых халатах. – Зэнгер делал с нацистами общее дело, и черт его знает, что они там исследовали. Я думаю, что пансионат для матерей, или то, что располагалось здесь, в крепости, было лишь маскировкой. Что‑то более важное происходило в подземелье под крепостью. Что‑то, что нужно было скрыть. Она посмотрела через плечо на Карла.
– Для чего нужно было так долго все строить? И зачем было все так тщательно скрывать, если бы здесь не было ничего такого чудовищного?
Эд вяло захлопал в ладоши.
– Поздравляю, мисс паранойя! Это самая невероятная чушь, какую я когда‑либо слышал. У‑у‑у! Жуткие нацистские ученые, которым, вероятно уже всем далеко за девяносто, используют нас в качестве лабораторных крыс! Бредовая идея!
Я уставился на нацистский кинжал, торчавший из спины Стефана. На какой‑то момент я был близок к тому, чтобы согласиться с Элен. А почему, собственно, нет? Не было ни одного удовлетворительного объяснения для того, что произошло здесь за последние несколько часов, чего‑нибудь, что могло бы приемлемо прояснить то нагромождение нелепых случайностей и несчастных случаев. И довод Юдифи, что никто не мог знать, когда у женщин лучший день для зачатия, не считался. Не напрасно у женщин в большинстве своем есть странная привычка посещать врача безо всякой болезни. Каждая третья, без сомнения, доверяет своему гинекологу. А что, если их доверие использовалось, а они об этом даже не подозревали? Что, если…
Я оборвал ход мысли. Хорошенько подумав, нужно было искать объяснение того, что случилось, и не в каком‑то нацистском замысле, который уничтожал не нужных больше самцов после спаривания по принципу «черной вдовы». Кто‑то заколол одного из нас кинжалом времен Третьего рейха, который можно было по случаю купить на аукционе или раздобыть на барахолке – и больше ничего. Ни о чем другом не следовало думать. Гораздо ближе к поверхности был тот мотив, что один из нас использовал возможность устранить конкурента на наследство Клауса Зэнгера. Если выбирать из этих двух возможностей, я бы предпочел последнюю. Грустно и страшно, как далеко может зайти человеческая жадность. И, тем не менее, осознавать это было гораздо легче, чем принять версию Элен о том, что мы являемся подопытными кроликами, а, следовательно, мы не просто здесь застряли – что уже само по себе достаточно неприятно, – а мы заперты здесь как в тюрьме, и за нами наблюдают. Одна эта мысль доводила меня до безумия, как только я допускал ее до себя.
– Я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы вы вынесли его из кухни, – Юдифь не стала отвечать на скользкие намеки Эда, только поморщила нос, но предпочла закрыть эту тему, и указала коротким кивком на труп Стефана.
– Я тоже так думаю, – сказал я, благодарный ей зато, что она отвлекла меня от моих собственных мрачных мыслей, и понимая ее нормальную человеческую потребность не видеть все время перед собой мертвое тело. В конце концов, любому нелегко постоянно видеть перед собой такое материальное напоминание о своей собственной слабости, хрупкости и даже собственной смертности.
Я подошел к кухонному столу и жестом пригласил Карла помочь мне. До сих пор он стоял, прислоняясь к противоположной стене, и не двигался с места, пока Элен буйствовала с ножом. Продолжительное время его реакции ограничивались тем, что время от времени он приподнимал бровь, морщил лоб или переносил свой вес с одной ноги на другую. Из всех нас в этой комнате он говорил меньше всех. Может быть, это потому, что он знал больше всех? Если бы меня попросили назвать главного подозреваемого, он, без сомнения, был бы моим фаворитом. Но мои подозрения были столь же мало обоснованными, как и невысказанное недоверие ко мне Юдифи, да и всех остальных. Я не мог пускаться в догадки и спекуляции, я должен был опираться лишь на факты. Каждый из нас был здесь на грани потери рассудка, и я должен был позаботиться о сохранности своего разума. Возможно, это непроницаемое поведение Карла было всего лишь способом реакции на весь этот ужас, боль и страх. Возможно, он был так же, как и я, рад возможности отвлечься от своих пугающих мыслей и теорий, пусть даже это и был перенос трупа из одного помещение в другое.
Но на самом деле я не почувствовал себя лучше, когда мы общими силами – при не такой эффективной, как было задумано, поддержке Элен и Юдифи – подняли тело бодибилдера весом минимум двести фунтов. Я почувствовал себя отвратительно, хотя и по‑другому. Хотя я очень старался смотреть куда угодно, только не на покойника, которого мы переносили, сопровождаемые постоянными командами Элен, профессионально обоснованными указаниями, как какой‑то предмет мебели, громоздкий, неуклюжий, который и взять‑то не за что, но при этом очень чувствительный, требующий внимания и бережного обращения, я чувствовал себя скорее мародером, чем могильщиком. Мне самому это не нравилось, так как я ничего такого не делал, что не сделал бы любой другой на моем месте. И, тем не менее, у меня была какая‑то страшно нечистая совесть, когда мы, задыхаясь и сопя, старались унести тело Стефана как можно дальше от кухни, выхода и прохода между ними.
Мы оставили кинжал торчать в ране и положили труп на левый бок на пол. Элен не пришлось нам на это указывать, мы и сами понимали, что нужно оставить как можно больше следов для полиции, так что вполне было возможно, что преступник был настолько глуп, что оставил свои отпечатки пальцев на кинжале. Хотя, если бы по какой‑то причине нужно было бы вынуть этот нацистский реликт, никто бы из нас на это не осмелился. Кому бы захотелось оставить собственные отпечатки пальцев на орудии преступления? И каждому из нас хотелось побыстрее бежать отсюда, обратно на кухню, еще лучше из этого здания, а в идеале – поскорее домой. Приказной тон Элен не помешал бы никому сделать что‑то не так, потому что никому из нас не было никакого дела до этой ерунды. Но он помогал ей чувствовать себя лидером, направлять и контролировать все происходящее. После ее срыва всего менее двадцати минут назад я бы был последним, кто мог бы попытаться ее отговорить от этой ее иллюзии, напротив: если это обязательно нужно было для того, чтобы поддержать ее заносчивость, которая защищала ее фасад от посторонних взглядов, я готов был, как собака, лаять и носить поноски. Если я вообще хотел бы ей что‑то сказать, я бы сделал это лишь после того, как весь этот кошмар закончился. По‑моему, если то безумие, которое светилось в ее глазах – недолго, но весьма впечатляюще, – овладеет ею полностью, ей следовало бы самой в качестве пациента обратиться в клинику, в которой она работала, в то отделение, где профессионалы помогут ей узнать о существовании ее собственной психики. Элен из всех нас, пожалуй, обладала самым неустойчивым характером, потому что она сама не знала своего настоящего, подлинного существа. Она знала лишь преуспевающего врача, носившего ее имя, которая делала, думала или даже чувствовала лишь то, что она сама от себя ожидала. Элен играла саму себя, и это делало ее опасной. В какой‑то момент я, испытывая прилив гордости за мой внезапно открывшийся психологический талант (хотя я до сих пор был большим критиком любителей психологии и психотерапевтов), спросил себя, а не могло ли случиться так, что Элен уже однажды потеряла самообладание, только вот мы этого не заметили. А что, если это именно она по какой‑то причине напала на Стефана, а потом не только по слабости своей психики, но и из‑за мучившей ее совести отчаялась и сошла с ума?
Я внутренне уговаривал себя не запутывать себя подобными спекуляциями и прекратить размышлять этим совершенно не типичным для меня образом – средним между псевдофилософией и псевдопсихологией. Я медленно превращался в человека такого сорта, которого сам избегал в обычной жизни. Кроме того, здесь нет людей, которые бы мне доверяли, поэтому я должен оставаться верным самому себе.
На полпути к кухне я еще раз остановился и обернулся, чтобы посмотреть на труп Стефана. Вид его тела, которое я моими собственными руками отнес с глаз долой в укромное местечко, словно падаль, вдруг больно царапнул мою совесть. Я вспомнил, что в кузове автомобиля Карла я видел что‑то скомканное вроде плаща или куска брезента. Я решил принести его, и когда я вышел из главного здания и направился сквозь темноту к воротам, я уговаривал себя, что я делаю это просто для того, чтобы сделать еще что‑то, пусть и бессмысленное, ради Стефана. А вовсе не ради того, чтобы, как говорят, с глаз долой – из сердца вон, закрыть его мертвое тело как можно лучше.
Воспоминания меня не обманули: мне действительно не пришлось долго искать, я сразу нашел нечто свернутое, в темноте было не разобрать, что это, но по пути назад по весу и структуре материала я решил, что этого нечто в развернутом виде хватит для того, чтобы накрыть три или четыре трупа. Еще из этого приключения я вынес полезный опыт, что счет про себя – очень отвлекающее и поэтому успокаивающее занятие, особенно тогда, когда имеешь такие скверные математические способности, как у меня. Когда я, уже вернувшись в главное здание, разворачивал этот кусок грязной, уже местами заплесневелой и потому в замкнутом помещении плохо пахнущей парусины над трупом бодибилдера, я очень напряженно извлекал корень из тридцати семи с половиной. И как раз в тот момент, когда я придумал, как мне извлечь этот сложный корень, что‑то отвлекло мое внимание: напечатанная нацистская эмблема, которая обнаружилась, только когда я почти полностью развернул над Стефаном темно‑зеленый брезент, и которая была до сих пор закрыта тоже напечатанной табличкой с гербом. Я позабыл о своей головной боли и зябко поежился, потирая плечи. Что, черт возьми, здесь происходит? Кто заправлял всем в этой школе? Хотя я и не склонен был верить в теорию Элен, я инстинктивно верно выбрал форму прошедшего времени, и явно не только ради своего успокоения. И чем эти кто‑то занимались в этой школе? Неужели они действительно культивировали людей?
Я закрыл брезентом босые ноги Стефана, и, пока я расправлял его, я задал себе новый, более легкий пример для вычисления. Я вовсе не хотел знать, что здесь происходило в прошлом, мне хватало настоящих и будущих проблем в этих развалинах.
Я отвернулся от трупа и только хотел вернуться на кухню, как вдруг меня охватило какое‑то странное чувство. В первое мгновение это было что‑то, что я затруднялся определить, что‑то из тех чувств, от которых я и прятался за колонками цифр перед моими глазами, какое‑то легкое дрожание под ногами, которое в первое мгновение оценил как предвестник нового обморока, хотя не было никаких оснований потерять сознание. У меня даже не было сейчас легкой головной боли, что я отметил про себя с удивлением и удовольствием. Но это не было дрожание ватных ног, это вообще не имело отношения к моему собственному телу.
Под моими ногами вибрировал пол! Вибрация пронизывала все древнее здание, как будто далеко под полом, в скале, включилась какая‑то очень мощная машина, продолжалось это недолго, но довольно сильно. Прошло две, три секунды, в течение которых я просто стоял и испуганно смотрел на свои ноги, не зная, как это понимать, как реагировать. В этот момент от потолка стали отделяться небольшие, но абсолютно реальные кусочки штукатурки, они летели на пол, сопровождаемые маленькими облачками пыли. Кувыркаясь в воздухе, они падали на пол, продолжая едва заметно подрагивать от вибрации у самых моих ног. По моему телу распространилось очень странное, но приятное чувство, особенно в области желудка. Это было похоже, как будто бы я стоял возле огромной звукоусилительной колонки, из которых раздавались низкие звуки, от которых вибрировали все мои внутренности, такое хорошо знакомое мне, теплое чувство, которое я часто испытывал в юности и ранней молодости на молодежных площадках и в концертных залах, простаивая перед входом или уже в дверях, чтобы уж наверняка получить место где‑нибудь поближе к колонкам в первом ряду. Я всегда любил эту вибрацию басов, и до сих пор не упускал возможности проверить на разрыв мои барабанные перепонки и нервы моих соседей, включая на максимальную мощность мою стереоустановку. И поэтому, несмотря на то что я не знал, откуда происходит это дрожание, я наслаждался этим моментом, этой тряской, которая пронизывала меня насквозь. Это было похоже на тот грохот, превышающий все децибелловые нормы, о вреде которого меня так настойчиво предупреждал мой лор врач.
Это возвышенное чувство продолжалось недолго, я едва ли сделал два‑три вдоха, но мне показалось, что прошло несколько минут. Я просто стоял и внимательно прислушивался к приятной дрожи, которая массировала изнутри все мои органы и затрагивала такие нервные окончания, о существовании которых я даже и не подозревал. Я был бы разочарован, когда все это внезапно окончилось, если бы я вообще был способен ощущать что‑то негативное. Но в этот момент это было просто невозможно. Я мог бы проводить целые часы, просто следя за реакциями моего организма и наслаждаясь ими, но когда исчезло дрожание, я почувствовал себя наполненным каким‑то внутренним теплом, чувствовал полную эмоциональную гармонию, и это просто исключало что‑либо неприятное, например неудовольствие или сожаление.
Я чувствовал себя наполненным какой‑то внутренней силой, вооруженным против всех возможных физических или психических покушений, которые готовила мне эта ночь, наполненным покоем, но не расслабленностью, хладнокровием, не пессимизмом. Вздохнув с облегчением, с довольной улыбкой я направился на кухню и вдруг услышал тихий, ритмичный шум с лестницы, которая вела из приемной залы: шаги. Я обернулся и на какой‑то короткий миг увидел Мириам, которая неуверенно держалась за перила и смотрела на меня сквозь темноту неуверенным, испуганным детским взглядом. Я даже не сомневался в том, что я видел ее появление в реальности; теплое, безусловное чувство удовлетворения в моем животе просто исключало всякое сомнение. Я сделал ей шаг навстречу сквозь нашу с ней реальность, желая протянуть ей руку, чтобы помочь ей преодолеть ее страх (чего она, собственно, боялась? Мы были одни, и это были только мы). Мне даже захотелось, может быть, взять ее на руки и утешить.
Но она исчезла, не успел я сделать и двух шагов по направлению к ней. Вместе с ней исчезли все те ощущения, которые вызвало во мне дрожание стен и потолка, и ко мне вернулись все впечатления, потребности, страхи и мысли, которые, как оказалось, никуда не исчезли. И как будто этого было недостаточно, как будто недостаточно было того, что это роковое лишение словно разорвало мое сознание на мелкие кусочки, на лестнице, где только что стояла Мириам, как только изображение темноволосой девочки растаяло у меня на глазах, появился кто‑то другой. Это была Мария.
Увидев меня, она замерла на полушаге, и, прежде чем снова начать спускаться, посмотрела на меня сначала испуганно, потом неуверенно. Под мышкой она несла целую стопку толстых, пыльных книг.
– Привет, Франк! – сказала она, сделав заметное усилие, которого для такой неуверенной личности, как она, несомненно, стоило что‑то такое прозаичное и обыкновенное, как простое приветствие. – Я рада, что я тебя здесь встретила.
Это прозвучало совершенно неискренне, но я не придал этому значения. Это всего лишь любезность, но в этот момент по части преодоления себя наша серая мышка далеко превзошла меня. Что касается меня, то в этот момент я вопреки моей собственной воле был совершенно неспособен ни сделать хоть один шаг навстречу ей, ни сказать какое‑нибудь вежливое слово, я просто не мог себя заставить шевельнуть губами. Это было невежливо и совершенно абсурдно, но я вдруг почувствовал безмерную ненависть к ней, такую ненависть, какую я еще не испытывал ни к кому и никогда.
В этот момент внезапно ко мне вернулась моя головная боль в виде легкого покалывания в висках, еще не очень болезненного, но очевидно неприятного, и я мгновенно неосознанно перенес на Марию ответственность и за внезапное исчезновение этого утопически прекрасного чувства, и за исчезновение Мириам.
Короче: она была виновата в том, что я вернулся к реальности. Она была виновата в том, что она просто была. С моей стороны это было еще довольно вежливо, что я всего лишь не ответил на ее приветствие. Мне хотелось послать ее куда подальше, осыпав кучей проклятий.
Мария продолжала спускаться по лестнице на первый этаж, прошла по коридору ко мне своей необычной семенящей походкой, постепенно замедляя шаги по мере приближения ко мне.
– Сначала я приняла тебя за кого‑то другого, – сказала она извиняющимся, постепенно обретающим уверенность тоном и показала свободной рукой на книги, которые несла под мышкой. – Я кое‑что нашла, – проговорила она, не замечая, как я спрятал свои руки в карманах джинсов, сжав их в кулаки, с трудом удерживаясь в узде. Я повернулся и пошел дальше по направлению к кухне, чтобы она не заметила, как я плотно зажмурил глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы не выместить на ней свою агрессию, как на мешке с песком. – Мне кажется, я близка к разгадке тайны.
Я ничего не ответил. Когда мы дошли до кухни, я пропустил ее вперед, чтобы не вынимать мои руки из карманов, где мне было за них спокойнее, пока она открывает дверь. Мне было не до разгадывания тайн, поисков сокровищ или других дурацких занятий. Мы были близки к тому, чтобы вести себя как стайка школьников, которые проводят время на туристской базе в поисках легендарного привидения. У меня было достаточно проблем с самим собой и никакого желания углубляться в лабиринты неведомых возможностей. И что такое со мной случилось? Что происходит с моим характером?
– Это все как‑то связано с Эдом, – Мария остановилась, держа руку на дверной ручке, глядя на меня с заговорщическим видом, и несколько секунд тщетно ожидала, что я выкажу интерес в какой‑то форме. Чтобы скрыть свое разочарование при виде отсутствия у меня малейшего интереса, она напустила на себя еще большую таинственность и приняла такую безразличную, надменную позу, которая, по ее мнению, должна была уверить меня, что она вовсе и не собиралась посвящать меня в свою секретную информацию. – Пошли. Я совершенно уверена, что мы сейчас все выясним. – С этими словами она повернула дверную ручку и протолкнула меня перед собой в кухню.
Я без всякого желания повиновался. Мне хотелось остаться одному, я больше не нуждался в компании, чтобы устроить грандиозный скандал. Теперь мне для этого хватало бесед с самим собой. Я бы мог часами спорить сам с собой о себе – о том, кем я был, пока не оказался здесь, а также о том, кем я, возможно, стану, когда, наконец, покину эту крепость. Во всяком случае, я должен был позаботиться о себе и поскорее научиться контролировать мои внезапные причуды, утрату реальности, лучше всего полностью запрятать это все в дальний уголок моего мозга, откуда это все и выскользнуло. Однако я только теперь понял, что я довольно долго отсутствовал в нашей компании, и этим я, вероятно, заслужил еще большее недоверие, и я уже мог дословно представить себе тот текст, которым Эд с ухмылкой осведомится, что это я так долго делал в зале наедине с покойником и чем занимался наверху с серой мышкой. Я не хотел доходить до крайности и вовсе обособляться от компании, делая себя тем самым не только наиболее подозреваемым, но и самым одиноким. Но, когда мы вошли, никто ничего не сказал. Мария закрыла за нами дверь. В помещении повисло подавленное, смущенное молчание, которое не отважился нарушить даже болтун Эд.
На Марию это, напротив, не произвело никакого впечатления. Она целеустремленно подошла к кухонному столу и с размаху плюхнула на него книги, которые она держала под мышкой, вероятно, найденные ею на втором этаже. Я не без радости заметил, что кто‑то уже очистил стол от крови мертвого спортсмена. Потом она схватила стопку фотографий и вынула один из снимков: Клаус Зэнгер в своем белом лабораторном халате.
Элен прятала свой страх за стеной высокомерия, отметил я. А Мария, напротив, никогда не прятала свою ранимость, и за счет этого была в состоянии на короткое время забывать о ней, когда оказывалась как бы у школьной доски с мелом в руке, чтобы поразить группу глупых учеников своими обширными знаниями. Уверенность и целеустремленность ее движений говорили о том, что нам предстоит довольно пространная и обязательная лекция. Я с трудом удержался от стона и еще дальше затолкал кулаки в карманы. Короткая, болезненная молния вонзилась мне в лоб и отдалась в затылке.
– Я сразу поняла, что в этом снимке есть некая особенность, – с победоносной улыбкой, которая на ее лице смотрелась совершенно неуместно и портила его, Мария протянула снимок Юдифи. – Он доказывает, что наш благодетель был больше чем просто учителем и классным руководителем.
Она показала на второго мужчину в белом халате, который стоял прямо сзади Зэнгера.
– Позвольте представить, Рихард Краузе.
Она бросила на Эда убийственный взгляд.
Лицо Эда трудно было разглядеть под многочисленными пластырями, которыми Эллен немилосердно заклеила его, и до сих пор это не имело почти никакого значения, так как единственными лицевыми мышцами, которыми он обычно пользовался, были те, которые отвечали за движения уголков рта и позволяли ему строить свои глупые ухмылки, которые он нам демонстрировал при каждой возможности. Но в этот раз эти мускулы ему не понадобились. Может быть, я и ошибаюсь, но я видел, как вся кожа между пластырями мгновенно побелела. В то время как реакция Юдифи, Карла и Элен была абсолютно спокойной, так как ни они, ни я понятия не имели кто такой Рихард Краузе и что вообще хотела нам этим сообщить Мария, все мы не проявили к этому ни малейшего интереса, Эд был явно поражен и даже смущен. Некоторое время он молча смотрел на Марию, потом он, не говоря ни слова, отвел от нее взгляд и тупо уставился в пустоту. Мария всего несколькими словами добилась того, что я вообще считал невозможным: она добилась того, что Эд утратил дар речи.
Хотя у меня не было никакого желания присутствовать на этой лекции по истории, я просто наблюдал, а из‑за необычной реакции Эда это было довольно любопытно, как Мария взяла с кухонного стола следующую книгу и раскрыла ее на какой‑то странице, которую она заботливо заложила закладкой. Там красовался черно‑белый снимок молодого мужчины в форме с лихо надетой фуражкой, который с победной улыбкой облокотился о стойку фотомагазина. Если бы не мертвая голова СС на петлице, мужчина выглядел довольно симпатичным, эдакий образец победителя. Но все же он скорее производил впечатление карикатуры на самого себя.
– Позвольте представить, – Мария предъявила нам фотографию таким жестом, как кельнер в дорогом ресторане предлагает посетителям какое‑то особенно дорогое вино. Или еще лучше: как в кино о дорогих ресторанах. Но ее победный голос как‑то не сочетался с ее жалким видом и какой‑то униженной позой. – Рихард Краузе, – объявила она. – Или, точнее, штурмбанфюрер Рихард Краузе. В 1932 году вступил в НСДАП, с 1935 года – член Объединенных сил СС. Он носил эту форму по убеждению. С 1943 года он штурмбанфюрер. В это время он выполнял особую миссию на территории Польши, Украины и Белоруссии. А теперь посмотрите на этого светловолосого голубоглазого арийца повнимательнее. Ничего не замечаете?
Закончив говорить, с сияющей победной улыбкой она оглянулась вокруг. Это мне вовсе не понравилось. Недавно в вестибюле я почувствовал к ней внезапную, совершенно необъяснимую ненависть, которую я еще не полностью преодолел, хотя в голове у меня все время, пока я находился на кухне, шла непрекращающаяся работа, которая должна была избавить меня от этого. К остатку необоснованной злости по отношению к Марии присоединилась совершенно обоснованная, рационально объяснимая антипатия: ее поведение, ее тон, ее мимика очень злили меня. Затем я бросил взгляд на фотографию, которую она все еще держала в руке, показывая ее нам по кругу, и убедился, что я не ошибался: штурмбанфюрер Краузе был как две капли воды похож на Эда.
Карл коротко присвистнул и глянул на Эда с такой ухмылкой, которая была лишь незначительно злобнее, чем тот взгляд, которым искоса поглядывала на Эда Мария, зато совершенно открытой.
– И вот такие вот правили бы нами сегодня, если бы мы тогда выиграли войну, – насмешливо сказал он, шутливо кланяясь Эду. – Я очень рад встретить живого потомка высшей расы!
Эд заметно вздрогнул, но ничего не сказал. Я видел, как в глазах Марии блеснула радость. Она наслаждалась смущением Эда и казалась удовлетворенной тем, что ее стратегия, по всей видимости, привела именно к этому.
– Ты не представился по фамилии, когда мы встретились в гостинице, – добавила она. – Тебе есть что скрывать? Она положила книгу на стол рядом с Эдом, который все еще молчал, скрестила руки на груди и высокомерно приподняла одну бровь. – Совершенно уверена, что вашей семье есть что скрывать, – уверенным тоном произнесла она.
Эд медленно повернулся к ней и взглянул на нее. Его лицо ничего не выражало.
– Никто не представился полностью, – наконец без всякого выражения произнес он.
Это было неправда. По крайней мере, я, в этом я совершенно уверен, точно представился всем остальным полностью, назвав и фамилию. За остальных я не отвечаю, все они прибыли задолго до меня. Я неуверенно поглядывал то на фотографию, то на лицо Эда. Мария была совершенно права: сходство между нашим раненым пассажиром и эсэсовцем, тесно упакованным в черное кожаное пальто, было потрясающим, почти жутким. И все‑таки это могло быть и совпадением. Обвинять Эда только на основании такой сомнительной косвенной улики было просто некорректно. Нужно было бы его ненавидеть, для того чтобы прийти к такому заключению.
– Твоя фамилия Краузе? – наконец сухо и холодно спросила Элен.
Эд снова вздрогнул. Он бросил на Марию почти умоляющий взгляд. Потом он снова уставился немигающим взглядом в пустоту позади нее и медленно кивнул. Он не произнес ни одного звука, ни одной глупой шутки, не выказал никакого возмущения. Видеть его в такой роли для меня было все равно, что наблюдать слезы Элен, когда он обидел ее своим подозрением. В течение нескольких секунд наглый, никогда не раздумывающий над глупыми ответами Эд вдруг превратился в жалкого маленького жука, который, встретившись с могущественным врагом, притворяется мертвым, замирает, затаив дыхание, и ждет, что его оставят в покое. Он казался каким‑то… подавленным.
Эд скомпрометировал Марию, проболтавшись об их приключении в спальне, и она, очевидно, начала ему злобно мстить. Она метила в самые больные точки, и в одну из них явно попала и праздновала это с садистским блеском в глазах. Во мне снова вспыхнуло подавленное было желание поколотить ее. Конечно, Эд ранил ее, и она должна была отомстить ему, например, выдав его любимую позу или пройдясь по поводу запаха изо рта. Но было абсолютно нечестно делать его ответственным за что‑то, чего он не делал, чего он вообще не мог бы сделать, так как попросту не родился еще в то время, когда кто‑то принимал участие в величайшем преступлении против человечества и, в конце концов, всего лишь неловко переспал с его бабушкой. И хотя ему был абсолютно понятен невысказанный упрек Марии и вся его бессмысленность, и хотя он мог и должен был что‑то возразить, Эд просто трусливо замкнулся в себе.
Элен снова повернулась к Марии, оставив без комментариев молчаливое согласие Эда.
– Ну и как связана эта история с нацистами с нашей проблемой? – холодно спросила она.
Мария смерила врачиху, затем всех остальных таким взглядом, который показал нам, что она нас держит не только за необразованных, но еще и за туго соображающих.
– Да вы все, что ли, ослепли? – растерянно спросила она. – Здесь, в Грайсфельдене, во времена Третьего рейха проводились странные перестройки. Где‑то в подвалах исследователи проводили бог знает какие эксперименты. Исследователи, среди которых были офицеры СС! Теперь мы сидим вот здесь, и ты сама рассказываешь мне, что чувствуешь себя подопытной крысой, Элен! А кто сидит среди нас и наблюдает за всем этим? – она ткнула указательным пальцем в Эда. – Внук одного из исследователей! Это просто не может быть совпадением! И, кроме того, случилось уже одно убийство. И что торчит в спине Стефана? Нацистский кинжал, – с пафосом заключила она.
– И этому внуку на голову свалилась крепостная решетка, и он был такой свиньей, что выжил при этом! – со смехом добавила Юдифь, но это прозвучало не смешно. – Это просто не стыкуется одно с другим, не находишь?
Мария гордо выпятила подбородок.
– Эд нам тут уже говорил недавно, что он чувствует себя достаточно сильным, чтобы встать, – ответила она. – А может, он послал своего приятеля, нацистского гробокопателя Карла, убить Стефана, кто знает? Да это все дурно пахнет, хоть святых выноси!
Она явно нацелилась на то, чтобы натравить нас на Эда, как минимум возбудить по отношению к нему наше недоверие, и теперь я в этом совершенно не сомневался. Сначала ее стратегия была не такой уж плохой – как минимум Карл явно отреагировал, к ее радости, да и я, Юдифь и Элен хотя бы выслушали ее лекцию о нацистском предке Эда. Но заключительные ее слова стали последней каплей. И этим она настроила против себя не только Карла, но и всех остальных, так как ее далеко зашедшие спекуляции и ее преувеличенная эмоциональность обнажили подлинную цель ее выступления.
Элен со стоном плюхнулась на пластиковый стул, закатила глаза, схватила свою пачку сигарет и состроила разочарованную гримасу, обнаружив, что ее частое курение быстро опустошило пачку.
– Только возьми на заметку, детка, – вздохнула она, скомкала пустую упаковку и швырнула ее в направлении мусорной корзины, но промахнулась. – Война закончилась уже более пятидесяти лет назад, и несколько чокнутых бритоголовых – это еще не нацисты.
– А кто‑то уже слышал про ОДЕССА? – Мария попыталась вернуться к своему прежнему поучительному тону, который помог ей так быстро достичь того, чтобы мы почувствовали себя как ученики перед выпускными экзаменами. – Об организации бывших членов СС? Вы представляете себе, как много убежденных нацистов стали после войны судьями, политиками, учеными и руководителями экономики и бизнеса? Эти подонки стоят друг за друга, их водой не разольешь.
– У‑у‑х! – воскликнула Юдифь, сжавшись на стуле и подняв ладони к лицу, как будто, играя в плохом фильме ужасов, пытается защититься от монстра из папье‑маше, стоящего на роликовой доске, который медленно придвигает к ней какой‑нибудь ассистент режиссера. При других обстоятельствах и в другом настроении я, наверное, рассмеялся бы этой шутке. – Нашей республике угрожает тайный клуб пенсионеров со средним возрастом свыше восьмидесяти лет, – насмешливо сказала она. – И они заманили нас в эту крепость, для того чтобы показать нам пару порнофильмов, а теперь они убивают нас, чтобы мы об этом никому не рассказывали. Я просто в восторге от твоей сообразительности.
– А какое, собственно, преступление совершил дед Эда? – спросила Элен, но казалось, что на самом деле это совершенно ее не интересует. Скорее всего, она просто сказала это, чтобы что‑то сказать, чтобы отвлечься от пустой пачки сигарет, лежащей на полу, которую она рассматривала с меняющимися выражениями сожаления и фрустрации.
Я представлял себе, как она себя чувствует. Из‑за всех этих волнений я почти позабыл, что я курильщик, но созерцание пустой пачки сигарет даже меня заставило нервничать, и во мне пробудилась потребность в смоле и никотине. Если и у Юдифи кончились сигареты, то остаток ночи выглядел для меня совершенно беспросветным.
– СС была признана союзниками преступным объединением, и ее преступления уже не вызывают вопросов, – ответила Мария, сморщив нос.
– Мой дед не был преступником, – наконец очень тихо сказал Эд. Ему стоило довольно больших усилий вообще хоть что‑то сказать. Его голос звучал глухо, а стеклянный взгляд, который все еще был устремлен мимо Марии в темноту, говорил о том, что он с трудом сдерживает слезы. – Он заботился обо мне. Мои родители рано умерли. Меня переводили из интерната в интернат, а все лето я проводил у него. Ни один человек в мире не относился ко мне так хорошо, как он.
В этот момент мне едва ли не было жаль Эда, хотя все время до сих пор из всех моих новых родственников он нравился мне меньше всех, можно сказать, что я едва выносил его. Однако в последние минуты Мария хорошо поработала над тем, чтобы освободить для себя место на первой строчке моего черного списка, и ей это удалось. Когда я увидел этот искренний эмоциональный всплеск Эда, Мария тут же вышла на первое место.
Я понял, что он хотел сказать, даже лучше, чем мне бы этого хотелось. Я приучил себя никогда не вспоминать свое прошлое ранее восемнадцати лет, когда я думал или говорил о себе. Мои родители тоже умерли, когда я был еще маленьким, и я, так же как и Эд, сменял интернат за интернатом. Однако у меня не было родственников, которые хотя бы немного хотели позаботиться обо мне. Меня переводили с моим чемоданом и портфелем из одной школы в другую, и меня всегда сопровождало чувство унижения, что меня никто не любит и я не нужен никому, кроме нескольких учителей и какого‑то опекуна, с которым я даже не был лично знаком. Его предназначение было лишь в том, чтобы постоянно держать меня на дистанции и проматывать скудное наследство, оставленное мне моими бедными родителями. Когда я получил аттестат зрелости, от моих денег уже ничего не осталось.
Я не только умом понимал, как чувствует себя Эд, я мог совершенно доподлинно чувствовать это на основании своего собственного жизненного опыта. Все мое детство мне очень не хватало кого‑то, кого я бы мог посещать на каникулах и кто бы нуждался во мне. И не важно, в какую форму этот кто‑то когда‑то одевался. Я сочувствовал Эду. Я смотрел на него иными глазами, чем до сих пор.
– Твой дед входил в состав Управления «А» в ставке персонального штаба рейхсфюрера СС.
Мария не унималась. В ее голосе послышались ультимативные нотки. Я больше не мог ее выносить.
– А может, ты перейдешь на китайский, раз ты такая умная? – сердито выпалил я. Мои пальцы нервно перебирали содержимое карманов моих джинсов и царапали сжатые в кулаки ладони. Все мышцы моего тела напряглись. Если бы я ослабил контроль над собой, я бы сделал нечто, чего я никогда еще не делал в своей жизни и ударил бы женщину, чего бы я себе никогда не простил. – Что это все, наконец, значит?
Мария со вздохом закатила глаза, чтобы окончательно и бесповоротно продемонстрировать мне мою позорную неосведомленность. Но мне совершенно не было стыдно за пробелы в моем образовании (были гораздо более захватывающие области, в которых я мог раскрыть мой потенциал), так что этим она только еще больше убедила меня в своем безграничном высокомерии.
– В составе Управления «А» в 1942 году начало свою работу Научное общество истории немецкого духовного наследия. Это общество разрабатывало различные исследовательские проекты. Начиная с каких‑то сумасшедших эзотериков, которые разыскивали кольцо Нибелунгов, до врачей‑преступников вроде Зигмунда Рашера. Которые проводили человеческие опыты в концентрационных лагерях.
Она снова показала на книгу, которую она все еще держала перед собой как трофей.
– В этой книге есть целая страница, которая посвящена Рихарду Краузе. Прежде всего, там сказано, что он объезжал оккупированные земли Восточной Европы по поручению Управления «А». Как ты думаешь, Эд, что он там делал?
– Мой дед не был преступником, – бессильно, но упрямо повторил Эд. Его детские воспоминание и нападки Марии на единственного любимого им человека привели к тому, что у него был поистине жалкий вид.
Мария наслаждалась своим превосходством. Она выглядела как хулиган, бьющий лежачего.
– Ну, разумеется, нет, – с ненавистью сказала она. – Он был, без сомнения, прекрасным парнем, который служил послом доброй воли по поручению СС.
Несколько минут моя головная боль постоянно удерживалась на довольно нервном, но все еще переносимом уровне. Но вдруг я почувствовал, как мои виски пронзила боль, прошла сквозь череп и прокатилась волной тупой боли, которая на некоторое время заставила плясать пестрые точки перед глазами. Неукротимая ненависть, которую я почувствовал еще в холле к Марии, когда ее появление после странного фокуса моего сознания вернуло меня к реальности, снова вернулась ко мне.
Я вырвал книгу у нее из рук и сердито отшвырнул ее в угол.
– Хватит! – крикнул я. – Ты здесь никому не судья, даже если ты так нравишься в этой роли сама себе!
Мария испуганно вздрогнула и отступила от меня на один шаг, как будто я ее ударил или как будто я, по крайней, мере выглядел так, как будто хотел это сделать. А я вовсе не был уверен в том, что я этого не хотел.
Юдифь избавила меня от принятия решения, быстро встала между нами так, что у меня не было возможности сделать что‑либо Марии, не задев при этом Юдифи.
– Я предлагаю всем пойти на свежий воздух и немного успокоиться, – спокойно, но твердо сказала она.
На этот раз в виде исключения Элен, видимо, была с ней согласна, так как она быстро поднялась со своего места, подхватила Марию и вытолкала ее вон из кухни, как невоспитанного ребенка, которому она хотела за дверью прочитать нотацию. Мария не сопротивлялась. Всплеск моей злости выбил ее из колеи и вернул ее к роли неуверенной в себе серой мышки, которая, казалось, и не умеет ни сопротивляться, ни возмущаться. Юдифь поспешила за ними обеими, а поскольку я решил, что они правы и немного свежего воздуха мне не повредит, я последовал за ними, но остановился в дверном проеме и оглянулся на Эда и Карла. Эд все еще сидел, съежившись, словно покинутый пес, на своем месте и смотрел мутным взглядом в пустоту, а Карл все еще стоял, прислоняясь к стене, и вообще не делал ничего, что могло бы обнаружить его душевное состояние.
Я вышел из кухни, пересек холл и вышел к дамам во двор. С некоторым облегчением я констатировал, что у Юдифи еще остались сигареты. Она достала из пачки одну сигарету, с жадностью затянулась и предложила закурить Элен и мне. Я с благодарностью воспользовался ее любезностью и с удовольствием насладился воздействием табачного дыма на мои легкие, примирившись при этом даже со все еще ощутимой головной болью.
– Если дед Эда действительно… – осторожно начала Мария после того, как все мы молча постояли некоторое короткое время на дворе, глядя в темноту, но ее резко оборвала Элен.
– А если моя прабабушка была повивальной бабкой Гитлера, что с этим прикажешь делать? – набросилась она на Марию. – Это не играет никакой роли и никого здесь не интересует, понятно тебе? Лучше бы ты остановилась вовремя, пока мы не начали интересоваться, почему ты так хорошо осведомлена обо всем этом, фрейлейн послевоенный архив. Подробность твоих знаний явно превосходит коллективные знания целого студенческого сообщества.
Мария испуганно отшатнулась от нее. Затем она опустила голову, и весь остаток нашей короткой вылазки во двор провела в боязливом молчании. Даже Элен и Юдифь предпочли больше ничего не говорить, а я коротко извинился и воспользовался моментом, чтобы повернуться к ним спиной и помочиться на фасад главного корпуса, пока давление в моем мочевом пузыре не сыграло со мной злую шутку и не заставило искать туалет на верхнем этаже, как это уже было с Марией.
При условии, если это было правдой.
Кровавый след, оставленный Стефаном, кончался где‑то в самом конце вестибюля. Или его убийца настиг его сразу после входа в главный корпус – и это было весьма вероятно, так как никто из нас не слышал никакого крика или звуков борьбы до тех пор, пока наш бодибилдер дошел до кухни – или же кровь начала сочиться из раны, плотно заткнутой ножом, некоторое время спустя после нападения и поэтому оставила след только начиная отсюда. С этим открытием исчез и тот минимальный шанс, что у нас был найти второй выход из этого дома ужасов и сбежать отсюда. Этот факт лишь на несколько мгновений нарушил то молчание, с которым я, Элен, Юдифь и Мария возвращались со двора на кухню, мы коротко обсудили этот факт, а затем погрузились в еще более глубокое и безысходное молчание.
На этот раз молчание нарушила Элен. Она указала на фотографии, лежавшие на кухонном столе, и спросила:
– А откуда, собственно, они взялись?
– Я нашел их в учительском общежитии.
Мне казалось, я уже об этом рассказывал, но, тем не менее, я еще раз поведал им о моей экскурсии в это ветхое боковое здание, о письменном столе с потайным ящичком, в котором я наткнулся на эти фотографии. Однако я снова промолчал о моем обмороке. И хотя общее недоверие уже не было сконцентрировано на мне, мне все же очень не хотелось обдумывать и скрупулезно взвешивать каждое слово.
Я только мельком упомянул о запертых выдвижных ящиках письменного стола, так как я не считал это особенно важным; вероятность наткнуться там на запыленную масляную лампу, в которой сидит джинн, который может выполнить любое наше желание и вызволить нас из этих застенков, наколдовав нам автомобиль, который вывезет нас прямо из учительского общежития, была крайне малой. Но Элен была другого мнения.
– А почему ты нам ничего об этом не рассказал? – Она схватила карманный фонарь и начала искать в выдвижном ящике подходящий инструмент. – Мы должны взломать эти ящики. Возможно…
– Возможно – что? – выдохнул Карл. Я удивленно посмотрел на него. Он почти ничего не говорил в течение вечера, и то, что он решил поупражняться в беседе именно сейчас, показалось мне подозрительным и вдруг возбудило мое любопытство по поводу содержимого этих ящиков. – А что, ты думаешь, там может быть? После смерти Зэнгера в этот корпус больше никто не заходил. Если повезет, ты найдешь там несколько семейных фотографий. Или бутылку монастырской мятной настойки и несколько канцелярских скрепок.
– Нет, этого нельзя так оставлять, – решительно сказала Элен. – У меня, например, на этот вечер больше ничего важного не запланировано. Если даже мы ничего не найдем, мы, по крайней мере, будем заняты чем‑то осмысленным, вместо того чтобы просто обвинять друг друга. А то, не дай бог, дело дойдет до того, что мы выцарапаем друг другу глаза.
– Элен права, – Юдифь выразила согласие с нашей медичкой и, нахмурив лоб, обвела взглядом помещение. – Но мы должны пойти все вместе. Если один из нас убийца, у него не будет возможности напасть еще на одну жертву так, чтобы мы этого не заметили.
– Эд не может пойти с нами, – твердо сказала Элен. – Но он исключается из списка подозреваемых.
– Ах, вот как! – воскликнула Мария. – Это почему же? Он же сам говорил, что он…
– Не продолжай! – воскликнула Элен, опасаясь, что прерванная дискуссия возобновится снова, и посмотрела наверх, на потолок, словно ища там помощи, затем глубоко вздохнула, выдохнула, затем протянула к нам руки, желая унять все сомнения. – О’кей, о’кей! – выдохнула она. – Мы оставим с ним Карла, согласны? Он проследит за тем, чтобы Эд не покидал помещение, а мы…
– А если именно Карл убил Стефана? – спросил я.
– Это мы и выясним позже, в то самое мгновение, когда, вернувшись, мы обнаружим, что он убил и Эда, – холодно произнесла Элен и снова взяла тот самый кухонный нож, которым она незадолго до этого угрожала перерезать горло Юдифи.
Это произвело на меня неприятное впечатление, но я ничего не сказал, только взял себе другой нож, поменьше, который Юдифь оставила на кухонном столе. Тем временем Юдифь достала из выдвинутого ящика еще два небольших ножа, которые скорее годились для чистки картофеля, и передала один из них Марии, для того чтобы обе они не чувствовали себя совсем уж безоружными. Мы молча направились к выходу, но Мария остановила нас.
– Это… это все мне совершенно не нравится, – сказала она. – Только что этим ножом Элен собиралась убить Юдифь. Кто знает, не использует ли она его для того…
– Чтобы вырезать тебе язык изо рта, если ты, наконец, не прекратишь капать нам на мозги, – прервала ее Элен. – Это я тебе гарантирую.
– А давай поменяемся, – предложил я и протянул ей свой маленький нож. Моя ненависть к Марии не уменьшилась ни на йоту, и я ни за какие коврижки не согласился бы с ней, что бы она ни говорила. Но одно предположение, что в темноте сзади или спереди меня будет идти Элен с двадцатисантиметровым острым ножом, заставило струиться по моей спине холодный пот. Даже если она и не убивала Стефана, в чем я, собственно, и не сомневался, она уже продемонстрировала нам свое «умение» вести себя в экстремальных ситуациях. Эд презрительно фыркнул.
– Да, действительно, лучше отдай его Франку, – злобно сказал он, и я был вынужден отметить со смешанным чувством облегчения и сожаления, что он оправился от атаки Марии и снова пытается взять на себя руководство нами. – А вы помните, что сказал нам Стефан, прежде чем испустил дух? Он сказал: он здесь. А вы понимаете, кого он имел в виду?
– Ну да, конечно же он имел в виду именно меня, – защищался я. – И сказал он это именно мне, так как я был прямо рядом с ним в этот момент.
– Давай, давай, отдай ему, – не унимался Эд. – Если он вернется один, я буду точно знать, что именно его мне и надо прикончить как можно скорее.
– Так дело не пойдет, – вздохнула Юдифь и достала из кармана спичечный коробок. Она вынула из него четыре спички, отломала от одной из них серную головку и на несколько мгновений спрятала руку со спичками за спиной. Когда она вынула из‑за спины свою правую руку, в ней торчали четыре спички. – Тяните, – сказала она. – Нож достанется тому, кто вытянет короткую спичку.
Никто не возражал. Юдифь была права. Этот спор о наших подозрениях ни к чему не приведет, потому мы все подозреваем друг друга. Было абсолютно справедливо, если жребий решит это дело за нас, и он решил в ее пользу. Элен сделала недовольное лицо, передавая Юдифи острый клинок, но она сделала это без сопротивления.
– Хорошо, – наконец сказала она, взяв овощной нож, который ей протянула взамен Юдифь, с обиженным видом. – Ну теперь‑то мы можем, наконец, идти?
– Только если вы заберете Цербера с собой, – ответил Эд, бросая сердитый взгляд в сторону Карла.
– Если бы ты перестал разыгрывать тяжелораненого, мы бы взяли обоих, – злобно ответила Мария и повернулась к Юдифи. – У нас еще достаточно скотча, да и опыт у нас уже есть, так что можно примотать эту фашистскую свинью к стулу, чтобы он ничего плохого не сделал, как вы думаете? Тогда мы сможем взять с собой Карла, так как присмотр ему не понадобится.
– А ты вообще понимаешь, как тебе повезло, что ты родилась в век всеобщей демократии? – огрызнулся Эд. – Во времена Третьего рейха с такой сумасшедшей, как ты, не стали бы долго возиться.
Он с улыбкой наблюдал, как Мария, явно ошарашенная таким выпадом, побледнела, а черты лица ее искривились. Потом он поднял правую руку в нацистском приветствии, злобно ухмыльнулся и во весь голос прокричал: «Зиг хайль!»
Три‑четыре секунды вообще ничего не происходило. Мария просто стояла и смотрела на Эда с разинутым ртом и невероятно широко раскрытыми глазами. Потом у нее как будто перегорел какой‑то важный предохранитель. С жутким пронзительным криком она ринулась мимо меня на Эда, готовая в одно мгновение разорвать его на куски голыми руками, но мы с Юдифью среагировали достаточно быстро и схватили ее еще до того, как она достала Эда. Мы с силой вытолкали ее по направлению выхода, в вестибюль.
– Ты прав! – по дороге вопила она Эду через плечо, пока мы с Юдифью, трепыхающейся как сумасшедшая, выпихивали ее из кухни. – Да, это действительно демократия! Никакая другая система не была бы так лояльна по отношению к определенному сорту свиней!
Мы выпустили ее руки только тогда, когда Элен захлопнула за нами двери главного здания и ради перестраховки встала перед ними, скрестив на груди руки, как привратник. Но Мария больше не делала попыток кинуться обратно в здание, чтобы изрезать Эда овощным ножом, который ей выдала Юдифь, на тонкие полоски, а наоборот, поспешила вперед к учительскому общежитию. Она прекратила орать как умалишенная, но не полностью еще лишилась дара речи, как я убедился, когда мы бежали за ней по темному двору. Она еще бормотала про себя всякий вздор, когда мы поднимались по деревянной лестнице на второй этаж учительского дома, и замолчала только тогда, когда мы дошли до кабинета директора. Я всерьез опасался, что наша серая мышка окончательно и бесповоротно сошла с ума. Я даже обрадовался этому обстоятельству: оно предоставляло нам великолепный повод поступить с ней ровно так, как она только что советовала нам поступить с Эдом, а именно: привязать ее в каком‑нибудь удобном кресле и оставить в какой‑нибудь отдельной комнате и закрыть дверь до приезда полиции или пожарной команды, когда этот кошмар, наконец, закончится.
Элен прошла вперед к двери, открыла ее (я не мог вспомнить, закрыл ли я ее за собой, когда уходил) и направила луч карманного фонарика, который она принесла с кухни, в кабинет, пошарила там этим лучом некоторое время, прежде чем сама отважилась переступить порог и войти, а также пропустить нас.
– Скромновато для кабинета директора, – скептически заметила Юдифь.
Я не мог вспомнить, говорил ли я, что тоже принял эту комнату за кабинет директора.
– А почему тебе пришло в голову, что это именно кабинет директора?
– Ну это ты сказал, – ответила Юдифь, но ее голос звучал не так уверенно, как мне бы хотелось.
Несколько секунд я смотрел на нее, наклонив голову набок. Этот дом, лестница, это небольшое помещение – все это казалось мне невероятно знакомым, гораздо более близким, чем должно было бы быть, если бы я был здесь всего один‑единственный раз. Я помню это чувство, близкое к совершенно полному знанию, которое было у меня и тогда, когда я переступил порог этой комнаты в первый раз, и то, что я даже совершенно не сомневался, что это когда‑то было именно комнатой директора, личным кабинетом Клауса Зэнгера.
Может быть, и у Юдифи то же самое? Или я уже до такой степени не в себе, что я не могу уже вспомнить своих собственных слов?
– Да, собственно говоря, это ничем не лучше, чем наши комнаты, – заметила Элен, пожимая плечами. – Но после всего, что мы слышали, это не удивительно, ведь наш великий благодетель Клаус Зэнгер был неисправимым идеалистом.
Я почувствовал себя не в своей тарелке, когда я, как настоящий джентльмен, пропустив впереди себя трех женщин, вошел в комнату. Элен направила луч своего фонаря над массивным письменным столом, и тут случилось нечто странное: несмотря на то что я прекрасно осознавал, что этого быть не может, я совершенно отчетливо увидел Клауса Зэнгера, сидящего за своим письменным столом, который низко наклонился и внимательно изучает какие‑то документы, которые, как и его лицо, были слабо освещены таинственным, тусклым светом настольной лампы с зеленым абажуром.
– Прекрасно, – сказала Элен, и звук ее голоса разрушил видение, и я был благодарен ей за это.
Что же случилось со мной? Я видел этого пожилого мужчину с редкими седыми волосами только на одной фотографии, и никогда не видел его в реальности. И даже если бы я лично был знаком с Клаусом Зэнгером, достоверность, полнота моего видения меня напугали бы. Собственно говоря, раньше я не был фантазером.
– Я не так быстро обнаружила этот потайной ящик, как ты, – говорила Элен, казалось, не понимая всего безумия своих слов, хотя она уже давно обнаружила спрятанный в отделке выключатель и стояла во время нашего разговора уже над пустым потайным ящиком на задней стороне письменного стола, чтобы убедиться в том, что в нем не было ничего, кроме тех фотографий, которые я принес. – Он действительно очень хорошо замаскирован.
Боковым зрением я видел, как Юдифь несколько секунд терла виски, прежде чем подойти к письменному столу и встать рядом с Элен. Она протянула ей свой нож для того, чтобы вскрыть массивные выдвижные ящики. Может быть, у Юдифи тоже начались головные боли? Что же это случилось? Что же происходит здесь со всеми нами?
Я снова почувствовал дурноту и тошноту, хотя моя мигрень еще далеко не достигла того уровня, который свалил меня с ног в этом кабинете в прошлый раз. Я прислонился к косяку двери и наблюдал, как Элен вскрывала один выдвижной ящик за другим, не находя, однако, ни в одном из них того, что могло бы удовлетворить ее порыв первооткрывателя.
– Классные журналы, – разочарованно констатировала она и протянула Марии стопку голубых бумажных папок, которая не в пример ей отнеслась к этим тетрадям очень внимательно, она положила их на столешницу и начала внимательно перелистывать одну за другой. – По‑видимому, здесь полный ассортимент от 1950 до 1985. Наш великий благодетель весьма щепетильно относился не только к цвету волос воспитанников своего интерната. Насколько я знаю, такой хлам не хранят больше десяти лет.
Она перешла к последнему выдвижному ящику в центре письменного стола красного дерева, сунула лезвие кухонного ножа в щель между ящиком и столешницей и сломала и этот замок с такой легкостью, что я на какой‑то момент засомневался, что операции, которые она проводила в своей жизни, ограничивались манипуляциями с человеческим организмом. Может быть, однажды было время, когда она с не меньшим успехом делала карьеру жены гангстера. И, тем не менее, провозившись не более трех секунд, как и с остальными ящиками справа и слева, она открыла замок с металлическим лязгом, массивный центральный ящик, который был шире всех прежде открытых ящиков, открылся, и Юдифь посветила в него своим фонарем.
На этот раз Элен многозначительно и обрадованно присвистнула, роясь в старом выдвижном ящике, доставая оттуда целую кучу разных предметов и раскладывая их на темной поверхности стола. Наконец и во мне пробудилось любопытство, смешанное с целым роем мыслей и чувств, которые я приобрел в этом таинственном антикварном магазинчике, и я подошел поближе к столу, чтобы рассмотреть находки Элен.
– Становится интересненько, – с этими словами Элен взяла в руку одну из связок ключей, которая казалась самой древней, с полудюжиной ключей для цилиндрических замков, протянула ее мне и, взяв один за другим несколько отдельных листков бумаги, поднесла их к слабому свету.
– Это какие‑то расчеты, – сказала она. – Не старше двух лет. В этих крепостных воротах проводили какие‑то работы…
Я положил связку ключей обратно, подошел к ней и внимательно взглянул через ее плечо на оба листка бумаги, которые она держала в своих руках. Мне показалось обидным, что она слегка вздрогнула при моем приближении и бросила на меня быстрый нервный взгляд, но я не придал этому значения, а обратил все свое внимание на отпечатанные мелким шрифтом расчеты строительной фирмы Йоханнеса Ломана из Грайсфельдена, которые я с трудом различал в слабом свете фонаря.
– Совершенно очевидно, что крепостные ворота, которые едва не лишили жизни наших гонщиков, ремонтировались два года назад, – содрогаясь, констатировала она. – Понимаете? «Контактные платы для крепостной решетки во внутреннем дворе» – процитировала она, читая прайс‑лист. – Кроме того, здесь что‑то написано об оборудовании для дистанционного управления. А вот здесь подрядчик еще что‑то надписал от руки: «Внимание! Мы не берем на себя ответственность за возможность несчастного случая вследствие очень быстрого падения решетки, так как это все было выполнено по настоятельному желанию клиента».
– Это… это значит, что строитель абсолютно точно знал, что за безумную западню он тут строит, – тихо сказал я, напрасно пытаясь подавить неприятный привкус во рту, который уже распространился по моему языку. – «Принято к сведению, согласен, расчет состоится в ближайшие четырнадцать дней, профессор Клаус Зэнгер», – прочел я подпись, которая завершала документ.
– Об этом нам Карл вообще ничего не говорил, – злобно сказала Юдифь, откладывая две страницы подробных расчетов обратно на стол. – Он и не мог нам ничего такого рассказать, потому что он просто не знал, что здесь еще совсем недавно что‑то перестраивали!
Я подошел к ней и взял листки, чтобы внимательно просмотреть их второй раз, может быть, в надежде, что я с первого раза просто не так понял.
– Когда мы вернемся на кухню, нужно будет заняться им как следует, – пообещала Элен. – Мы должны продолжить то, что не удалось Стефану. Я уверена, ему еще есть, что нам рассказать, хоть он этого и не подозревает.
Я согласно кивнул, уже в третий раз, и на этот раз особенно внимательно, прочитав расчеты. Ошибки не было, наоборот, внимательно изучив все проведенные работы, я пришел к мрачному выводу: Зэнгер специально установил в воротах устройство, которое приводило в действие сенсоры крепостной решетки. Подрядчик оставил предостережение, которое свидетельствовало, что эти сенсорные контакты ни в коем случае нельзя оставлять включенными, так как через пять секунд решетка должна обрушиться. При этом решетка не приводилась в действие, если вы заезжали во двор. Если же попытаться покинуть двор при включенных сенсорах, то происходило то, что мы уже проверили с Эдом на собственной шкуре – смертельно опасное обрушение решетки. Я сказал всем, что я об этом думаю.
– Но… – Юдифь, не понимая, потрясла головой и, несмотря на царящую темноту, я заметил, что Элен заметно побледнела. Только Марию не смутила моя интерпретация, она продолжала нервно перелистывать классные журналы, которые ей передала Элен. – Ну, и какой во всем этом смысл? Кому придет в голову такая гадость?
– Тому, кто готов к тому, чтобы выложить четырехзначную сумму за то, чтобы построить это безумие, – сухо сказала Элен. – Тому, для кого эта установка, которая запрет людей в этой крепость, имеет огромный смысл.
По звуку ее голоса и по ее позе было не трудно понять, о чем она думает, когда говорит. По всей вероятности, она была права, когда она сравнивала нас с крысами в клетке, как минимум в том пункте, что это была не цепь следующих одна за другой случайностей, что мы застряли здесь. Мы были заперты здесь по чьей‑то воле. Я снова вспомнил, как необычно холодно в этом старом учительском общежитии.
– И все это было сделано еще два года назад, – пробормотал я. – Уже несколько лет назад Зэнгер принял решение заманить сюда людей. Он…
Элен удивленно вскрикнула и не дала мне договорить. Во время наших рассуждений она задумчиво раскрыла большую черную кожаную папку, которую вместе с другими предметами вынула из среднего ящика и положила на столешницу красного дерева вместе с ключами и расчетами.
– Строительные планы! – воскликнула она. В первый раз за этот вечер к моему удивлению присоединилось радостное чувство. Элен тоже была довольна.
– Это чертежи 1940 года, – констатировала Юдифь при первом беглом взгляде на верхний пожелтевший лист целой стопки покоробившихся от времени листов бумаги.
Мария наконец отвлеклась от чтения классных журналов, взяла первые два чертежа и развернула их, нахмурив лоб.
– И, кроме того, оба они относятся к так называемой начальной фазе строительства, фазе «А», – попыталась она умерить эйфорию Элен, указывая на соответствующую пометку, стоящую на каждом листе, похожем на старинную карту. – Итак, надо исходить из того, что эти чертежи не на все сто процентов соответствуют теперешним конфигурациям построек. А особенно когда здание стало после войны интернатом, там совершенно точно были сделаны какие‑то перестройки.
– Я бы не была в этом так уверена, – покачала головой Юдифь. Я спрашивал себя, не мог ли тот скепсис, который она проявила, когда ей стал ясен возраст этих чертежей, так быстро улетучиться, если бы она не имела потребности в том, чтобы во всем, что бы она ни делала, противопоставлять Марии и противоречить ей во всем, в чем только возможно. Из‑за своего трудного характера, неумения сходиться с людьми, она в чем‑то казалась даже надменнее Элен, поэтому ей трудно было сдружиться с кем‑либо. – В конце концов, крепость Грайсфельдена всегда была собственностью профессора Клауса Зэнгера, – пояснила Юдифь. – Возможно, он все время занимался здесь своими исследованиями, как бы они ни выглядели, под прикрытием учебной деятельности, причем десятилетиями.
А может быть, он и сейчас ими занимается, мрачно подумал я про себя, все ближе склоняясь к безумной теории Элен.
Элен ткнула указательным пальцем в левый нижний угол второго чертежа, который Мария разложила на столе.
– Вот лаборатории, – воодушевленно заявила она. – Думаю, что они сохранились. Ну по какой причине Зэнгер мог бы их уничтожить? Судя по всему, что мы до сих пор узнали, Зэнгер – настоящий экстремист. Я не знаю, чем он занимался в этих подвалах, но совершенно ясно, что занимался он этим фанатически. И я не могу себе представить, чтобы он прервал свои исследования из какого‑то стыда по поводу проигранной войны или из‑за крушения своего идеализма. А если они сохранились, то в них должны вести потайные ходы как изнутри школы, так и снаружи. И если нам повезет, мы их обнаружим.
– Были еще камеры, – я удрученно показал на явно обозначенное место рядом с теми квадратами, которые Элен приняла за лабораторные помещения, и, зябко поежившись, подумал о камерах в подземелье с зарешеченными окошками в дверях, которые мы обнаружили во время нашего первого путешествия по подвалам. «Опыты над людьми» – пронеслось у меня в голове. Может быть, Элен со своими предположениями насчет опытов по спариванию и зашла слишком далеко, но, тем не менее, все выглядело именно так, как будто профессор Зэнгер в этих таинственных подземельях действительно проводил опыты на людях. Я спросил себя, как должны были бы выглядеть эти опыты и какой цели они могли бы служить, но, однако, быстро решил, что мне вовсе не хочется искать ответ на этот вопрос. Инкубатор для выращивания маленьких арийцев под прикрытием пансионата для матерей, позже школы, оснащенный зарешеченными камерами в подвале, совсем рядом с множеством лабораторий, которые ничем не уступали лучшим университетским научным центрам… Даже представить такое было попросту противоестественно.
– Может быть, там держали крупных зверей для каких‑то опытов с животными, – несмело предположила Элен, но у меня не было впечатления, что таким образом она отвлеклась от своего предположения, от которого волосы встают дыбом. В конце концов, она была первой, которая договорилась до такого предположения, которое мне позже, как я ни сопротивлялся, после находки расчетов для крепостной решетки уже не казалось более невероятным, чем все остальные, например, что нас тут всех заперли для того, чтобы продолжить над нами те опыты, которыми в этих подвалах занимались уже длительное время после Второй мировой войны.
– Мы должны предъявить Карлу наши находки и припереть его к стенке, – решительно заявила Юдифь, резкими, быстрыми движениями складывая чертежи и убирая их в черную кожаную папку, в которой их обнаружила Элен. Было хорошо видно, как ей все это неприятно. Должно быть, она боялась углубляться в эту тему дальше, опасаясь не найди приемлемых аргументов, которые могли бы, по ее мнению, быть противопоставлены больной фантазии нашего врача. – Наверное, он будет настаивать на том, что он ничего об этом не знал, – со вздохом пожала она плечами, засовывая папку себе под мышку. – Но, может быть, он хотя бы поможет нам лучше сориентироваться в этих чертежах. Все‑таки он лучше всех нас знает эту крепость.
Мария поспешно собрала классные журналы, в которые она была погружена последнее время, пока строительные чертежи не привлекли ее внимание. Элен схватила связку ключей и расчеты и направилась мимо Юдифи и Марин в коридор, чтобы осветить им дорогу при помощи карманного фонаря. На короткое мгновение я остановил свой взгляд на Марии – я вдруг вспомнил то состояние, в котором мы практически силой приволокли ее сюда из кухни, и испугался, что она снова накинется на Эда. Но безумная, граничащая с кровожадностью ненависть, которая светилась в ее глазах на кухне и еще долгое время на улице, уступила место чему‑то другому: какому‑то с трудом сдерживаемому лихорадочному возбуждению, которое казалось мне не менее безумным, но по крайней мене не таким опасным. Элен была права, когда высказала вслух то, что и мне не раз приходило до этого в голову: что познания Марии в области истории Третьего рейха сильно отличались от нормальных, они включали информацию, которую не всегда можно было вычитать в хорошей энциклопедии, и уж во всяком случае не имели ничего общего с курсом средней школы. Если бы мне кто‑нибудь тайно нашептывал, что один из присутствующих в крепости занимается тайными поисками спрятанных нацистских сокровищ, я бы, несомненно, подумал бы на нашу серую мышку. И, тем не менее, это была не Мария, не она рыскала в подвалах бывшего интерната в поисках таинственных сокровищ, а Карл, и таким образом вопрос о причине ее интереса, которым, несомненно, задавался не я один, оставался открытым.
Некоторое время после ухода женщин я еще оставался наедине с собой в скромно обставленном кабинете Клауса Зэнгера и смотрел сквозь маленькое окошко на противоположной от входа стене комнаты на таинственную башню без окон без дверей, которая черной тенью поднималась в темное ночное небо. Несмотря на темноту, которую едва ли мог разбавить слабый, серебристый свет серповидного месяца, я все же различил десятки, а может быть, и сотни резко взмахивающих крыльями летучих мышей, которые, подобно осиному рою, кружили вокруг острой вершины башни. Было ясно, что я не могу слышать издаваемые ими звуки, так как меня разделяло с ними не только большое расстояние, но и стены здания, и оконные рамы крошечного окна. И, тем не менее, мне казалось, что я слышу безобразные, пронзительные крики, вырывавшиеся из горла этих черных монстров, которые с невероятной скоростью становятся все громче и сильнее, словно они пытались этими звуками, которые они издавали, кого‑то или что‑то заглушить.
Пронзительный панический крик человека, знающего, что он умрет, как крик Стефана, который он издал, когда они напали на него, а он потерял равновесие и упал с высоты нескольких метров.
Крик Мириам!
Это было невозможно, даже если бы иметь смелость предположить, что она существует и действительно находится в этой таинственной башне, и все‑таки я явно различал человеческий крик, который пробивался сквозь каркающие пронзительные звуки, издаваемые летучими мышами, так же отчетливо, как и звериные голоса. А услышав ее, я на какое‑то короткое мгновение увидел перед собой хрупкую, темноволосую девочку с огромными карими глазами – как какой‑то фрагмент кошмара, который кажется реальностью, который разворачивался перед моими глазами наподобие этих модных теперь фильмов на плазменных панелях. Я увидел ее и себя, как я тащу ее и крепко сжимаю своей кистью ее хрупкое, нежное запястье, пережимая кровеносные сосуды, ведущие к ее пальчикам. Ступень за ступенью, все время по кругу, все выше и выше, не обращая внимания на страшное сознание, что мы бежим навстречу нашей гибели, ее гибели. Я видел Мириам и себя рядом с ней. Мы были детьми.
Одна черная летучая мышь размером с кулак отделилась от стоявших в тени книжных стеллажей, пролетела поперек плазменной панели моей разбушевавшейся фантазии и таким образом разрушила ее. Испустив отвратительный крик, крошечное животное прошмыгнуло на волосок от моего левого уха, сделало восьмерку по комнате и вернулось в нишу за стеллажами, откуда оно так внезапно возникло.
С трудом переводя дыхание, испуганно глотая воздух, я бросился прочь из кабинета, спотыкаясь, вслед за женщинами. Но я, задыхаясь, с колотящимся сердцем убегал вовсе не от летучей мыши. Это было бегство от моего собственного безумия.
– Если и есть какой‑то позитивный аспект в том обстоятельстве, что мы здесь застряли, то он состоит в том, что мы, наконец, сможем разоблачить одну из грязных, скрываемых до сих пор тайн Третьего рейха.
Когда я следом за Юдифью, Элен и Марией вошел на кухню, Мария своей странной семенящей походкой бороздила небольшое помещение, указывая на фотографии, которые я обнаружил, на книги, которые она раздобыла где‑то на втором этаже, и на чертежи, найденные Элен в среднем ящике стола красного дерева. По пути сюда я немного задержался, чтобы избежать неприятных вопросов о моем внезапно изменившемся настроении, но все же я был достаточно близко, чтобы понять, что сразу после того, как она ушла из учительского общежития, она начала нести какую‑то полную околесицу. Я так был занят собой, что не спрашивал себя, какую, собственно, тайну она имеет в виду, и уж тем более, почему она вообще возомнила о сове, что сможет пролить свет на что‑то, что волнует в лучшем случае историков или ученых. Может быть, дело в том, что она сама причисляет себя к категории последних?
– Если мы завтра утром еще будем живы, – сухо ответила Элен и положила связку ключей и расчеты на виду у Цербера на кухонный стол. – Впрочем, мне кажется даже подозрительным, что мы наткнулись на эти документы, – задумчиво добавила она. Я видел, как, говоря это, она по возможности незаметно наблюдала за Карлом боковым зрением. – Я имею в виду вот что: кабинет Зэнгера был явно преднамеренно прибран, и все остальные вещи из него были вынесены. Меня не покидает чувство, что кто‑то хотел, чтобы мы нашли эти документы.
– Но, возможно, нам просто повезло, – оптимистично возразила Юдифь и положила на стол к остальным бумагам черную кожаную папку.
– Так же, как и мне, – саркастическим тоном сказал Эд, выражая свою досаду по поводу того, что мы оставили его наедине с длинноволосым хозяином кабака. – Тот факт, что он не воспользовался ситуацией для того, чтобы перерезать мне горло, вовсе не исключает его из списка возможных преступников. Достоверно лишь то, что на этот раз он меня пощадил.
– Очень жаль, – Мария поморщила нос. – Была у меня надежда на то, что он избавит нас от твоего присутствия, хотя и незначительная. Если среди нас есть настоящий чистокровный ариец, я бы без сомнения легко доверила бы ему взять кинжал Наполы и…
Она не успела договорить и начала испуганно задыхаться, так как в этот момент одним прыжком Элен оказалась возле нее, схватила и заломила ей за спину руку, грубо прижала ее этим движением к себе так, что в любой момент могла поставить ее лицом к стене.
– Хватит, – сказала она очень тихо, но с недвусмысленной твердостью в голосе. – Эта тема закрыта, поняла? Твои жалкие мелкие потуги мести не доведут нас до добра.
С этими словами она провела Марию, не выпуская ее из рук, через все помещение, одним сильным властным движением усадила ее на пластиковый стул и встала перед ней со скрещенными на груди руками.
– Все, чего ты добьешься своей враждебностью, это то, что мы все время будем вспоминать твою глупую вспышку ярости. Ты этого хочешь? – с нетерпением спросила она.
Поначалу Мария была ошеломлена и не могла на это реагировать, должно быть, ей нужно было несколько секунд, на протяжении которых она просто сидела и смотрела с раскрытым ртом на рыжеволосую стройную женщину. Ей нужно было пропустить слова Элен сквозь собственные сумбурные мысли, а затем снова сформировать в предложения, в которых она это высказала. Потом она энергично помотала головой.
– Ну хорошо, – с удовлетворенной улыбкой Элен отвернулась от серой мышки. – Не могу себе живо представить, как наша маленькая порнокоролева дает себя трахать этому дешевому придурку Эду.
Мария издала такой звук, как будто она только что подавилась большой порцией воздуха, а румянец, который было совершенно схлынул с ее щек во время этой оскорбительной тирады Элен, в течение очень короткого времени вернулся, причем гораздо более интенсивный, чем был до этого. Юдифь расплылась в такой широкой ухмылке, что я увидел серебряные коронки на ее ближних коренных зубах, и даже Карл не мог подавить злорадного блеска в своих глазах. Даже я усмехнулся в ответ на меткую колкость Элен, хотя у меня, строго говоря, еще с сегодняшнего утра в отеле пропало всякое удовольствие от всяких шуточек. Лишь мина Эда осталась невозмутимой. Либо он вообще не счел слова Элен обидными для себя, или он просто затаился в ожидании подходящего шанса ответить на выпад.
– Мы вам тут кое‑что принесли, – Элен вдруг снова посерьезнела, вошла в прежнюю роль, раскрыла черную папку и демонстративно разложила прямо перед носом у Карла верхний из пожелтевших чертежей. – Карта сокровищ для ваших поисков нацистского золота. Или тайного выхода.
Она уперла руки в боки и смерила престарелого хиппи с головы до ног таким надменным и пренебрежительным взглядом, который способен был у любого вменяемого человека вызвать кризис самооценки.
– Только на тот случай, если вы хотите нам тут рассказывать, что вы ничего не знали: мы уже давно сошлись в том мнении, чтобы не верить ни единому вашему слову. Все, что мы хотим, это предоставить вам этим еще одну возможность все же показать нам второй путь из этого филиала сумасшедшего дома, и мы сделаем вид, словно бы вам это удалось лишь при помощи этого бумажного хлама. Согласны?
Карл ничего не ответил, он лишь с огорошенным видом уставился на чертежи горизонтальной проекции здания. Я не поручусь, что он вообще слышал, что говорила Элен, если судить по выражению абсолютно искреннего удивления на его лице, которое уже граничило с отчаянием, когда он сначала медленно, потом все более лихорадочно, дрожащими руками начал перелистывать чертежи крепости.
– Это… – запинаясь, пролепетал он, качая головой. – Это совершенно невероятно… Этого не может быть. Откуда…
Он смущенно взглянул на Элен, которая сухо, но очень внимательно наблюдала за его действиями. Реакция Карла, судя по позе и выражению лица Элен, показалась ей нервозностью застигнутого врасплох. Я же, напротив, пришел к выводу, что он на самом деле в замешательстве.
– Откуда у вас это? – спросил Карл.
– Из письменного стола профессора Зэнгера, – спокойно ответила Элен. – Теперь можете меня спросить, что это, чтобы довести до конца ваше замечательное представление. Однако меня вы не проведете. Я понятия не имею, чем вы тут занимаетесь в вашей дыре и просочилось ли понятие об актерском искусстве в Грайсфельден, но вообще‑то в Германии уже давно ставят превосходные представления в голливудском стиле.
– Я знаю, что это! – воскликнул Карл, не обращая внимания на ее тираду, на этот раз уже более уверенно, но все еще очень взволнованный. Он был похож на шестилетнего ребенка, у которого в день рождения исполнилась самая заветная детская мечта и он получил в подарок скаковую лошадь, конюшню, жокея и конюха, и вот он сейчас находится на грани нервного срыва, потому что он разрывается между безграничной радостью от полученного подарка и глубочайшим разочарованием от того факта, что его мечта стала реальностью и он лишился разом всех целей в жизни. – Это чертежи горизонтальной проекции всей крепости, – сказал он. Я видел, как бешено пульсирует кровь в его шейных артериях. – Я искал их повсюду: в управлении, ведущем поземельные книги в Грайсфельдене, и окружном центре. Но все, что мне удалось раздобыть, это несколько исторических планов крепости. Мне не удалось ничего выяснить насчет перестроек во времена нацистов. А я искал весьма основательно, можете мне поверить.
Я чувствовал, что он говорит правду, но мое сознание было решительно против этого.
– А это что такое? – я схватил расчеты строительного подрядчика из Грайсфельдена и резким жестом швырнул их на стопку чертежей. – Как насчет опасной для жизни решетки, которую ваш дорогой друг Зэнгер приказал установить здесь совсем недавно? Вы ведь об этом тоже ничего не знаете, не правда ли? И это всего лишь счастливая случайность, что вы, столько раз за эти годы приезжая в эту крепость, так ни разу и не попали под эту крепостную решетку?
Пару секунд престарелый хиппи смотрел на меня абсолютно бессмысленным взглядом, затем посмотрел на расчеты перед своим носом и затем сделал то, что многие мужчины считают необходимым сделать, когда ими овладевает нервозность: он запустил правую руку в карман брюк, чтобы незаметно почесать интимное место.
– Что это значит? Какая решетка? – в этот момент я, наконец, поверил Эду, что он не может держаться на ногах. В противном случае он должен был бы одним прыжком очутиться возле стола и вырвать расчеты у меня из рук, если бы мог. Но он только, изумленно глядя на меня, протянул руку за бумагами. Юдифь отдала ему их, и он начал недоверчиво просматривать их, и при этом в нем, очевидно, нарастала злоба. – Да это…
– Это счет за покушение на наше убийство, – пояснил я, стараясь говорить спокойно. Мой собственный гнев не становился меньше. Собственно говоря, мне просто повезло, что тогда за рулем этого «лэндровера» сидел не я, а он, а тот факт, что Эд остался жив, мог объясняться лишь одним обстоятельством – что его ангел‑хранитель просто трудоголик, да еще имеющий в своем распоряжении целую армию всегда готовых прийти на помощь крылатых товарищей.
– Да, я… нет, – ответил Карл, избегая смотреть на меня и на Эда.
– Да что это значит? – сердито спросил я, схватил его за плечи, резко развернул к себе, чтобы потрясти его как следует за воротник его смехотворной рубашки с рюшами, так как он все еще ничего вразумительного не ответил: – Так да или нет?
– Да, черт возьми, я знал об этом! – прорычал Карл, грубо оттолкнул меня в сторону, отошел на шаг назад и занял борцовскую позицию, широко расставив ноги, чтобы иметь устойчивость, если я снова на него наброшусь.
Честно говоря, я уже был близок к этому, но Юдифь решительным и спокойным жестом положила мне руку на плечо и покачала головой.
– Дай ему хотя бы объясниться, прежде чем ты порвешь его на куски.
Ее доводы были не слишком убедительны, чтобы я усмирил свои деструктивные порывы, однако в прикосновении ее руки было что‑то успокаивающее. В последнее время после дискуссии насчет возможного убийцы Стефана она избегала со мной телесного контакта и даже почти не смотрела мне в глаза, поэтому этот скромный жест доставил мне настоящее удовольствие. Не хочу сказать, что недоверие и антипатия с ее стороны ранили меня больше, нежели со стороны всех остальных, из‑за того, что я влюблен или что‑то в этом роде. Но и то и другое больно ранили мое самолюбие. Я всегда исходил из того, что вовсе не всегда любовь является предпосылкой к хорошему сексу, а нужно как минимум известное доверие между партнерами. И то обстоятельство, что спустя весьма короткое время после нашего маленького приключения она могла подозревать меня в убийстве, ранило меня глубже, чем я мог сам предполагать.
– Профессор Зэнгер был сумасшедший, это не вопрос. Я не знаю, почему, но он придавал большое значение тому, что прежде чем покинуть крепость, нужно было обязательно поставить его в известность. Может быть, чтобы никому не пришло в голову что‑нибудь украсть, это уж я не знаю, – ответил Карл. – Но я не знал, что это устройство было включено сегодня ночью. И уж тем более не могу понять, почему.
– И кто вам поверит? – Эд почесал свободной рукой раненый затылок. Он быстро и тяжело дышал, как будто сообщение о том, что его ранение не было нелепой случайностью, усилило все его боли. – А кто, если не вы, должен был знать об этом?
– Этого я не знаю, – Карл беспомощно пожал плечами. – Может быть, фон Тун? Хотя я не могу этого себе представить. Зачем он стал бы это делать? Или… – он нерешительно замолчал.
– Или кто? – спросила Юдифь.
– Или кто‑то другой, – ответил Карл, беспомощно помотав головой. – Может быть, мы здесь не одни, в этой крепости есть достаточно возможностей оставаться незамеченным в течение довольно длительного времени.
– Или это был кто‑то из нас, – проговорила Мария почти шепотом и искоса с подозрением посмотрела на Эда. Однако Элен поняла значение ее слов и с угрожающим видом сделала шаг по направлению к ней. Мария в буквальном смысле прикусила себе язычок и снова продолжала делать то, что она делала на протяжении всего последнего времени: она уперлась взглядом себе под ноги.
Эд сердито глянул на нее, однако понял, что не имеет никакого смысла реагировать на нападки Марии и нагнетать тем самым и без того взрывоопасную атмосферу. Вместо этого он снова агрессивно обернулся к Карлу.
– Это очень подло с вашей стороны, что все это время вы нам тут пытаетесь вставлять палки в колеса, – заявил он. – В конце концов, наша милая семейка может всю эту местность перевернуть верх дном.
– А вот и нет, – Элен грустно покачала головой и снова указала на чертежи. – Это действительно совсем не просто разобраться во всем этом. Но что я могу сказать с абсолютной уверенностью, что мы не исследовали и малой части катакомб, которые проходят под этим замком с привидениями.
Карл согласно кивнул и снова начал листать чертежи. Наконец он пожал плечами.
– Но я не думаю, что там есть второй выход, – наконец вздохнул он и рассеянно уставился в окно. – Скорей, я поверю, что ключом ко всему является старая башня. Все‑таки со времен нацистов она недоступна.
Мария оторвала взгляд от кончиков своих туфель, бросила на хозяина гостиницы странный взгляд, который я не знал, как истолковать, и на какой‑то момент мне показалось, что она знает гораздо больше и что она выражает протест против этого его утверждения. Но потом она снова опустила голову и снова смущенно уставилась в пол.
– Не знаю, правильно ли вы нас поняли, – Юдифь взяла чертежи и разложила их рядом друг с другом на пластиковом полу. – Но ваше проклятое нацистское золото здесь никого не интересует. Мы ищем выход. И вы поможете нам в этом, Карл. Иначе мы позаботимся о том, чтобы все ваше проклятое золото пошло на позолоту вашего саркофага, ясно?
– Ничего другого я и не думал, – фыркнул Карл, наклонился над чертежом, обозначенным номером три, ткнул указательным пальцем в какую‑то окружность посередине чертежа. – Вот здесь, под крепостью, находится большой подвал круглой формы, – его указательный палец подвинулся к значку, обозначающему проход, в левой части круга. – Оттуда идет узкий проход в восточном направлении, как видите. Я предполагаю, что этот проход идет через всю крепость. Возможно, есть какой‑то тайный выход недалеко от крепостной горы. Но я не уверен в этом. Здесь не видно конца прохода, – он со вздохом указал на левый край чертежа. – Видите, здесь не хватает заключительного фрагмента, – помедлив немного, сказал он, бросив последний внимательный взгляд на другие чертежи.
Я опустился на корточки рядом с Юдифью, скорее в надежде поймать еще одно простое прикосновение, нежели с мыслью получить какое‑то представление об этом нагромождении обозначенных клеточками и черточками комнат, ниш и ходов на старинной, полувековой бумаге. Но Юдифь отодвинулась в сторону, заинтересовавшись чертежом рядом с ее левой рукой, и я с трудом подавил вздох. Было очевидно, что то, что вызвало ее недоверие ко мне, все еще не прошло. Я решил при первой же возможности переговорить с ней с глазу на глаз, и я очень надеялся, что она не будет изо всех сил противиться этой возможности.
– Проклятье! – Карл указал левой рукой на начерченный на следующих чертежах проход и стукнул себя по лбу свободной правой рукой. – Это ведь та замурованная дверь! – воскликнул он с досадой. – В этом месте, должно быть, очень легко проникнуть к большой части подземных сооружений, которые соединены с башней, – он покачал головой и пробормотал что‑то в том духе, что он уже тысячу раз проходил по этому месту и только потому отказывался от поисков в этом месте, что крыша подвала там казалась ему слишком ветхой. – Вы можете там пройти. Я… я охотно помогу вам разрушить стену.
– Я, возможно, слегка отчаялась, однако я не сошла окончательно с ума, – категоричным тоном заявила Элен. – Я не дам кирку в руки тому, кому я совершенно не доверяю, если сама я при этом вооружена лишь овощным ножом.
– Да я за всю свою жизнь и мухи не обидел! – с возмущением защищался Карл.
– Элен права, – Юдифь выпрямилась и покачала головой. – Все‑таки именно вы привезли нас в эту проклятую крепость.
– Прежде всего, вас привела сюда ваша алчность, – сухо ответил хозяин гостиницы.
Элен только открыла рот, чтобы возразить, но тут же его закрыла, не говоря ни слова, и начала собирать с пола чертежи и складывать их в черную папку.
Вероятно, она знала, что все мы втайне сознаем, но никто не отваживается высказать.
Карл был прав. В конце концов, каждый из нас по отдельности находился здесь, так как надеялся унаследовать состояние человека, которого он даже не знал при жизни, о чьем существовании он даже не имел ни малейшего понятия. Лишь наша алчность привела нас сюда, а, возможно, заведет и дальше. Я искоса, незаметно посмотрел на полненькую, пожалуй, вовсе не привлекательную Юдифь. В надежде на получение нескольких миллионов мы, не задумываясь, кинулись в объятия друг друга и честно постарались как можно скорее зачать наследника, который требовался нам для того, чтобы мы могли наследовать состояние Зэнгера. Каждый из нас проституировал под предлогом настоящей симпатии или, как минимум, сексуальной потребности.
И мне, как минимум, это доставляло даже удовольствие.
Перспектива во второй раз спуститься в затхлый подвал вовсе меня не привлекала. И, тем не менее, я не выразил никакого протеста, когда Карл открыл массивную дверь внизу большой лестницы и щелкнул электрическим выключателем. Уходящие вниз узкие каменные ступени осветились равномерным желтым светом примерно полудюжины электрических ламп. В сущности, мне объективно нечего было возразить против плана спуститься в лабиринт профессора Зэнгера. Это был единственный шанс выбраться отсюда еще сегодня ночью, и я ничего на свете же желал так страстно, как этого.
В идеале мне хотелось бы в этой ситуации взять кого‑либо за руку, якобы для того, чтобы защитить его, желательно, чтобы это была Юдифь. Когда я спускался по ступеням вниз, осторожно ощупывая их ногами, вслед за Карлом и тремя женщинами, я сам ощущал такую же сильную потребность в защищенности и безопасности, как маленькая трехлетняя девочка. А Юдифь, когда мы дошли до конца коридора, поспешными шагами прошмыгнула мимо меня вслед за Марией и Элен, чтобы избежать телесного сближения со мной, так мне, по крайней мере, показалось. И хотя на короткое время на кухне она позабыла о своей антипатии ко мне, сейчас она, совершенно очевидно, вернулась и больно ранила меня, как и тогда, когда я ее ощутил впервые. Я мог бы простить ей здоровый скепсис и известную долю недоверия, так как, если судить объективно, любой из нас с равной долей вероятности мог оказаться убийцей Стефана. Но между тем Юдифь обращалась со мной едва ли не как с насильником или как с презренной тварью, с которой вообще лучше не разговаривать и близости с которое надо избегать, как только возможно.
Как только мы стали приближаться к нижнему концу лестницы, я попытался задержать воздух и дышать через рот, так как мне становилось плохо от запаха плесени, гниения и разложения, а головная боль усилилась от примешивающихся запахов свежей краски и бетона. Как только я заметил это, в висках застучало еще сильнее. Хозяин гостиницы поспешил вперед, чтобы зажечь свет и в только что отремонтированной части подвала, и несколько суетливо, как мне показалось, позвал нас вслед за ним пройти в дверь по левой стене коридора в подвал, заваленный хламом. Лихорадочное возбуждение, которое охватило его, когда Элен выложила перед ним строительные чертежи, вернулось к нему и, казалось, с каждой секундой становилось все сильнее. Не думаю, что исключительно перспектива найти выход из этих заколдованных застенков пробудила такой его энтузиазм. Более вероятно, что он надеялся наткнуться там, наконец, на исчезнувшее нацистское золото, которое он так долго искал.
Следуя за ним в свете лампы, которую несла Юдифь, мимо каменных колонн и груд старого хлама, сложенного в погребе, я думал о том, что бы я сделал, если бы он оказался прав в своей сумасбродной теории и мы действительно нашли его сказочные легендарные сокровища. Моя вера в существование завещания Клауса Зэнгера в течение этой ночи медленно, шаг за шагом таяла и наконец вовсе исчезла. Может быть, я бы убил Цербера и присвоил бы себе сокровища, чтобы взять хоть что‑то, когда мне придется вернуться на свою новую родину – в США, теперь я ни в чем не мог быть уверен, а мой характер, который я до сего дня считал абсолютно устойчивым, оказался совершенно непредсказуемым. И мог сделать нечто ужасное, несмотря на веру в богом данную гуманность каждого человека и чувство страха, которое превзошло все возможные пределы и уже почти не поддавалось контролю.
Так же, как и при первом нашем путешествии по подвалам, я ощущал какой‑то неприятный, вызывающий беспокойство, не поддающийся определению слабый шум, какой‑то фон. Едва слышный, похожий на гул отдаленного электрического генератора рокот, шум падающих капель, звуки полета и хлопающих крыльев, шелест и шорох – и все это одновременно, отовсюду и ниоткуда. Но на этот раз хотя бы один вопрос, над которым я раньше ломал себе голову, стал мне ясен: летучие мыши отлично живут в подвалах. По крайней мере, в этом.
Когда мы уже почти подошли к тяжелой, обитой железными полосами двери на противоположной стене подвального помещения и Карл уже протянул руку к массивной задвижке, целая стая несимпатичных тварей отделилась от затененной части подвального свода, с криком прошмыгнула над нашими головами на расстоянии вытянутой руки прочь из помещения и, наконец, совершенно нетипично сквозь первую дверь по освещенной части коридора вернулась обратно. Юдифь вскрикнула от ужаса, протиснулась мимо Марии назад и инстинктивно, в поисках защиты, схватилась за мое предплечье. Но как только она поняла, что она сейчас сделала, она сразу отшатнулась в сторону, подальше от меня. Ее взгляд лихорадочно блуждал между проходом, в котором исчезли летучие мыши, и мной, как будто она не знала, чего, собственно, она боится больше.
– Да это… это ничего, все в порядке, – сказал я, желая ее утешить, и сделал к ней маленький шаг, хотя я должен был бы знать, что моя опека не была тем, чего она сейчас жаждала. – Они улетели, – сказал я в смутной надежде получить от нее в ответ кивок или что‑то подобное, но, разумеется, ничего не произошло.
Еще мгновение Юдифь смотрела на меня расширенными от ужаса глазами и тяжело дыша, затем отстранилась от меня и жестом попросила Карла отворить дверь. Мой желудок болезненно сжался. Мне довольно было и ее антипатии, но сознание, что в этот момент к ней прибавился еще и страх, не только пугало меня, оно было оскорбительно, словно пощечина. Похоже, теперь в ее восприятии я становился на второе место после летучих мышей.
Я обязательно должен поговорить с ней наедине, и чем скорее, тем лучше.
Сгорбившись, мы вошли следом за Карлом в низкий, забитый всяким старьем сводчатый проход, мимо жутких камер с железными кольцами в стенах, мимо пустых бензиновых канистр и другого хлама. Мы вошли в проход к подвальному помещению с таинственным генератором и старинной приборной доской, консервными банками с надписями «Гордость домохозяйки» и тому подобными и, наконец, зашли в тайный кабинет, который Цербер тщетно пытался скрыть от нас.
Карл зажег свет и скованным, неохотным жестом указал на аккуратно выставленный вдоль стены инструмент.
– Пожалуйста, – сказал он. – К вашим услугам.
– Большое спасибо, – Элен подошла к нему, сунула ему в руку чертежи, протянула Юдифи лопату, мне кирку, а себе взяла кувалду. Затем она снова обернулась к хозяину бара. – Вы укажете нам дорогу, а мы будем копать, – решительно сказала она.
Карл обиженно наморщил нос и на короткое время упрямо задрал свой бородатый подбородок, но затем сунул себе чертежи под мышку, даже не взглянув на них, и провел нас обратно в проход, в котором были расположены камеры. Там он снова остановился, задумчиво почесал в затылке, уверенно вынул из папки второй чертеж, осмотрел его в слабом свете фонаря, повернув то в одну, то в другую сторону, несколько раз задумчиво наморщил лоб и покачал головой.
– Хм… – задумчиво промычал он. – Но это очень… Вот, я думаю, это то, что надо. Но я совсем не так себе это представлял.
– Что? – непонимающе проговорила Юдифь.
– Этот чертеж не совсем совпадает с реальным состоянием подвала. Посмотрите: здесь вот вовсе не обозначен проход, хотя он построен задолго до 1940 года. А вот этот путь… – он указал на черную планку на желтой бумаге. – Его уже нет, и я не могу с уверенностью сказать, где он был. Надеюсь… Думаю, он скрывается, тщательно заштукатуренный, в одной из этих трех камер.
– Тогда давайте простучим стены, – решила Юдифь, вошла в среднюю из келий и начала простукивать черенком лопаты каменную кладку. Мой низменный инстинкт при этом страстно желал того, чтобы они не обнаружили замурованную дверь, так как то обстоятельство, что Элен вручила мне кирку, а Церберу она явно не доверяет, подсказывало мне, что, в конце концов, вся черная работа ляжет на меня. И все это при том, что моя головная боль, которая сейчас уже возникла не по физическим причинам, а из‑за большого психического стресса, который я пережил, приближалась к трудно переносимому уровню. Мне вдруг так захотелось, чтобы Стефан не затевал эту альпинистскую вылазку. Если бы он еще был жив, он, в отличие от меня, с радостью взял бы на себя разрушить эту, стоящую, может быть, уже столетия, каменную стену.
Юдифь методично простукивала черенком лопаты стену напротив двери, но через некоторое время разочарованно помотала головой, затем она повторила попытку уже в правой камере пыток. Я решил эти бесчеловечно устроенные комнаты называть именно так и боюсь, что попал в самую точку. Я то и дело нервно поглядывал на вбитые в стену железные кольца. Если бы я постарался – а стараться мне вовсе не хотелось, но маленький мазохист, который, я надеюсь, сидит в каждом человеке, а не только во мне, то и дело вынуждал меня, пока я наблюдал Юдифь за ее работой, к тому, чтобы едва ли не ощущать на себе оковы, сдирающие с костей кожу, которыми здесь, возможно, уже давным‑давно приковывали к кольцам людей, – а, может быть, и детей, – могло ли здесь твориться нечто столь жуткое?!
На стаккато тупых ударов отозвались два‑три полых звука. Юдифь образованно хлопнула в ладоши, и моя сволочная душонка заныла и, словно побитая собака, забилась в темный угол моего подсознания.
– Здесь! – Юдифь демонстративно ударила по этому месту еще раз верхним краем черенка лопаты. – Вот оно. Проход должен быть здесь. И мы его снова прорубим.
– Только… – сердито сказал я, но тут же замолчал, как только поймал умоляющий взгляд Элен.
Я послушно поднял кирку и начал (браво игнорируя свою головную боль) откалывать от гипсовой стены сначала маленькие, потом все большие куски, что оказалось не так уж сложно. Прошло едва ли больше пяти минут, а я уже проделал над узкой скамьей у стены комнаты проход, в который мы, хотя и с трудом, могли пролезть.
Карл, который тем временем взял в свои руки фонарь, протиснулся в отверстие первым и осветил проход, который действительно находился там. И мы по очереди последовали за ним в том же порядке, в каком шли и до этого, словно за мамой уткой.
– Вот видите! – радостно воскликнул Карл. Он пошел по совершенно темному, пыльному и завешанному паутиной коридору, который слева от нас довольно быстро заканчивался тупиком, направо, прошел примерно двадцать метров до того места, где коридор раздваивался на два. – Здесь все так, как было сорок лет назад.
Он посветил фонарем в узкий проход без дверей с правой стороны, который был такой невзрачный, что я его наверняка даже не заметил бы, если бы я один блуждал по этому коридору. Кроме того, я мог бы его проглядеть из‑за того, что моя головная боль уже достигла силы настоящего приступа мигрени. Моя способность к восприятию внешнего мира существенно понизилась из‑за жесточайшего стука в висках, такого сильного, что мне казалось, что можно было бы со стороны увидеть, как в моих сосудах под кожей головы толчками пульсирует кровь. В следующем проходе Карл через несколько шагов снова повернул налево, потом снова направо, затем по нескольку раз на все стороны света, и когда каждый из нас уже безвозвратно потерял всякую ориентацию и понял, что то нагромождение черточек, линий и квадратов, которое в чертежах обозначало лабиринт, в действительности именно им и было, он остановился, бережно развернул третий чертеж на цементном полу, покрытом примерно сантиметровым слоем пыли, и сунул фонарь мне в руку, чтобы я посветил ему. Ход, в котором мы находились, был протяженностью не больше двадцати метров и заканчивался огромной кучей булыжников и обломков горных пород. Потолок в этом месте обвалился и вместе с другими обломками горных пород, сырой землей и спутанными корнями, пробившимися до сих пор, образовал непреодолимое препятствие. В отличие от других проходов, по которым мы проходили до этого, здесь пахло не только пыльным, высушенным старьем, но еще примешивался запах влаги и гнили, в общей сложности примерно так, как я представлял себе запах склепа в старых фильмах о вампирах.
Элен прислонилась спиной к стене, покрашенной в последний раз как минимум полвека назад, пока Карл внимательно, но со слегка смущенным выражением лица (что вселило неуверенность во всех присутствующих) изучал карту. Потом она решительно сделала шаг назад от стены, потому что штукатурка за ее спиной начала крошиться и пыль и кусочки штукатурки посыпались ей за шиворот и на ее волосы. Мария, вдруг что‑то заметив, прошла мимо нее, щелкнула зажигалкой и начала царапать ногтем по стене на том месте, где только что осыпалась штукатурка.
– Тут… тут что‑то написано, – задумчиво сказала она скорее сама себе, нежели обращаясь к кому‑нибудь из нас.
Юдифь достала из‑за пояса из‑под футболки кухонный нож и начала осторожно соскабливать краску со стены.
– Действительно, – согласилась она.
Мария тоже достала свой кухонный нож, и с помощью Элен они быстро очистили место, где пол краской находилась какая‑то надпись.
– «Радиорубка», – громко прочла Юдифь. – А зачем пансионату для матерей или школе вообще нужна радиорубка?
– А лабиринт им зачем? – Элен пожала плечами. – А лаборатории и камеры‑одиночки? – Похоже, Элен случайно сама поставила под вопрос свою собственную теорию насчет опытов над людьми.
– Это готический шрифт, – произнесла Мария, вдруг опять переходя на свой учительский тон, которого никто из нас не слышал последние четверть часа. – Он указывает на военное оборудование внутри крепости, что в свою очередь означает, что эта радиорубка была оборудована еще до материнского пансионата, и уж, тем более, задолго до интерната, – добавила она, бросая покровительственный взгляд на Юдифь.
Юдифь простукивала лопатой стену.
– А вот тут звук полый, – определила она. – Франк, ты не мог бы…
– Нет, – перебил ее Карл, снова сложил карту, убрал ее в папку и встал, со стоном потирая колени, которые, наверное, сильно болели после того, как он провел несколько минут в положении на корточках. Наверное, он опоздал на несколько десятилетий не только в моде, сочувственно подумал я, наверное, это попытка игнорировать свое собственное старение, которое, тем не менее, напоминает о себе все больше и больше. Он все еще одевался как подросток семидесятых, когда длинные волосы и джинсы, которые были настолько узки, что под ними заметно обозначались интимные места, были на пике моды. Он фактически давным‑давно вышел из возраста участников Вудстока.
Короткий спазм, который сковал мои члены, когда Юдифь попыталась меня попросить разбить следующую стену, отпустил меня. Я подавил вздох облегчения и желание немедленно обнять Карла и с благодарностью прижать его к себе. И правильно, как я быстро понял, когда хозяин гостиницы покачал головой и посветил фонарем на место на этой же стене, в почти пяти метрах от каменного нагромождения в конце прохода.
– Не здесь, – сказал он и жестом подозвал меня к себе. – Надо копать здесь, внизу. Несколько метров вправо.
– Вон там точно, – я проследил взглядом за лучом фонарика, который указывал мне место, где должен был быть проход, поднял глаза к потолку над этим местом с такой гримасой, что про себя порадовался, что не состроил ее перед зеркалом. Всего в нескольких шагах от того места, которое указывал Карл, потолок так провисал вниз, что казалось, он вот‑вот обрушится, если кто‑нибудь рядом чихнет. А в непосредственной близости оттого места, где предполагался проход, его пронизывало огромное количество волосяных трещин и несколько более крупных. – Ну, в случае, если потолок рухнет мне на голову, поднимется пыль, которая на некоторое время закроет вам обзор, ничего, у Юдифи есть лопата, – затем я глянул на свои наручные часы. – И, пожалуйста, будьте осторожны, когда будете меня откапывать. Часы очень дорогие.
– Так мы хотим отсюда выбраться или нет? – хладнокровно осведомился Карл.
– Хотим, хотим, – ответила Юдифь на явно риторический вопрос хозяина гостиницы, простукала лопатой то место стены, на которое мне указал Карл, и потом еще на локоть влево. Потом она с похвалой посмотрела на Карла и сказала: – Отлично. Кажется, именно здесь, за стеной, есть полое помещение.
Я глубоко вздохнул, подошел к ней, размахнулся, но в последний момент затормозил движение до того, как кирка вонзилась в штукатурку и ударил совсем слабо. При этом я ни на секунду не спускал опасливого взгляда с потолка над моей головой. Но он не рухнул мне на голову в ту же секунду, как я боялся, и на нем даже не появилось ни одной новой трещины, поэтому мой следующий удар с гораздо большей силой вонзился в пористую штукатурку. Штукатурка подалась легко, обрушился большой кусок, но на этом и закончилось мое везение, которое позволило мне проделать прошлый проход с относительной легкостью. Под штукатуркой был наложен почти сантиметровый слой крепкого как камень бетона, разбить который мне не только стоило огромного мужества и сил, но и огромной доли самодисциплины и выдержки: постоянный стук в моей голове, который я уже было поборол некоторое время назад, через несколько ударов по бетону усилился настолько, что меня затошнило. Мой затылок был влажным на ощупь, если не сказать липкий. А головокружение, которое медленно, но верно усиливалось, я удерживал на приемлемом уровне, который не давал мне сойти с ума только тем, что сосредоточился на упрямом стаккато, который выбивали мои руки, монотонно ударяя киркой по цементу, круша его в пух и прах. В какой‑то момент Элен совершила благородный жест и решила мне помочь своей кувалдой (не думаю, что хоть раз в жизни ей приходилось держать в руках инструмент тяжелее скальпеля). При этом она сильно ограничила меня в свободе движений и начала мне мешать, кроме того, это привело к тому, что я уже не мог ограничиться тем, что искоса поглядывал на ветхий потолок. Теперь мой взгляд постоянно перемешался то вперед, то вверх, но я не протестовал, стараясь отнестись к ее помощи как к чести для меня, хотя, собственно говоря, я отлично знал, что она жертвует собой не ради моей скромной особы, но, как и все здесь, старается исключительно для самой себя, потому что она хочет выбраться отсюда как можно быстрее. Тем временем Мария заинтересовалась заваленным концом узкого коридора, который она исследовала, освещая его зажигалкой.
– Очевидно, здесь был произведен взрыв, – заключила она, наконец, именно в то мгновение, когда я издал очередной стон, когда обнаружил, что за слоем бетона находится весьма крепкая стена из кирпича и бута. Я уже не мог больше сдерживать тошноту, которую вызвала моя головная боль, и я безмолвно взмолился небу, чтобы мне не пришлось попасть в неловкое положение, если меня вырвет прямо на изящные туфельки Элен. Несмотря ни на что, я все еще продолжал уверенно молотить, теряя силы и обливаясь потом, стену перед собой.
– За горой строительного мусора должны находиться еще три помещения, – заявила Мария; она взяла кожаную папку себе и внимательно изучала третий чертеж, после того как Цербер показал ей на бумаге наше фактическое местоположение. – К сожалению, здесь не обозначено подробно. Но в одном из них наверняка было подсоединение к току высокого напряжения. В одном из двух оставшихся много водопроводных труб и углубление, похожее на бассейн. Вы в этом что‑нибудь понимаете?
Изумление от того факта, что Мария – наша всезнайка – задала нам настоящий вопрос, заставило меня на короткий момент остановить мою работу, и даже Элен не смогла скрыть своего удивления. Со стороны Марии допустить, что она может чего‑то не знать, граничило с безоговорочной капитуляцией. Но Элен была явно не расположена к перемирию. Агрессивная напряженность, которая обозначилась уже во время нашего первого осмотра достопримечательностей в этом подвале и продолжалась еще немалое время после нашего возвращения на кухню, которая понизилась до нормального уровня только благодаря исключительным обстоятельствам, явно вернулась снова. Она нарастала, как я только теперь заметил, прямо пропорционально моей головной боли. Я почувствовал порыв ударить кого‑нибудь – либо Карла, чтобы принудить его наконец рассказать нам о том, что он до сих пор скрывал от нас, либо Элен, потому что я ее терпеть не мог, либо Марию, потому что я ее не просто не переносил, а вообще, абсолютно и ни при каких условиях не переносил, либо, пожалуй, даже Юдифь, потому что ее отношение ко мне больно царапало мое самолюбие и глубоко ранило меня. И к тому же в этот момент я вдруг снова почувствовал то, что я уже чувствовал сегодня дважды и что мне задним числом показалось таким безумным, таким нереальным, что я постарался вытеснить это из моей краткосрочной памяти: чувство вибрации, как будто отдаленные басы, которые волнами входят в мои уши, пронзают все мое тело, отзываются во внутренностях.
Я закрыл глаза и постарался не думать ни о чем, кроме движений моих рук, которые продолжали долбить киркой стену. Так, с закрытыми глазами, я и пропустил два или три решающих удара, которые окончательно разрушили каменную кладку. Когда я снова открыл глаза, я находился перед зияющей дырой не более полуметра в диаметре. В результате моего последнего удара от потолка отломились несколько осколков и упали на меня. Я даже не обратил на это внимания. Внезапно по моим ватным ногам забегали мурашки, а тошнота и боль стали такими сильными, что мне пришлось опустить кирку и опереться на нее. Я отчаянно боролся против надвигающегося обморока, пытаясь оттеснить желчь и желудочный сок, которые медленно, но верно продвигались по моему пищеводу к горлу, обратно в желудок. Перед моими сомкнутыми веками забегали цветные точки.
Только не это! Я заставил себя открыть глаза и словно через пелену моего уже слегка помраченного сознания увидел, как Элен с таким выражением лица, как будто и она страдает сильнейшей головной болью, взяла в руку карманный фонарь и направила его в помещение, открывшееся за проломом, на который я положил все свои последние силы. Я не могу, не имею права больше терять сознание! И вовсе не потому, что я не мог себе позволить попасть в неловкое положение при дамах (разве что только мне не хотелось бы, чтобы меня вырвало под ноги даме). Мне было как никогда ясно, что убийца Стефана все еще находится среди нас. И я вовсе не был уверен, что я приду в себя, если здесь, в подвале, потеряю сознание. Ведь тогда меня оставят здесь одного, в этом я был убежден. А убийца может вернуться и перерезать мне вены, пока я буду без сознания. Я должен остаться в сознании, все равно как.
Я выронил кирку, тяжело дыша, облокотился о противоположную стену, укусил себя в сжатый кулак и сосредоточился на колющей боли, которая пронзила мне руку, и начал считать в ритме моего дыхания. После удачного опыта, когда я решал арифметические задачи в вестибюле, я бы с удовольствием принялся за такие же примеры. Но невыносимая боль превратила мои мозги в сплошную кашу, и поэтому я не просто не мог выдумать себе никакой задачи, уж не говоря о том, чтобы ее решить. Простой счет и возникшая новая контролируемая боль, которую я сам себе причинил, оказали, однако, свое действие. Мне удалось, как минимум, отвлечься от тошноты, которая медленно, нехотя, но все же отступила. Однако головная боль и вибрация в животе остались.
Юдифь посмотрела на меня со смешанным выражением неуверенности, снисходительности и сострадания, но все это, вместе взятое, понравилось мне гораздо больше, чем та чистая паника, с которой она посмотрела на меня в первом подвале. Она нагнулась за киркой и решительными, сильными ударами стала расширять дыру, которую я пробил в стене. Если бы боли в моей голове не были бы такими невыносимыми и если бы я не чувствовал себя слишком слабо для этого, я в этот момент наверняка восхищенно присвистнул. А так я просто принял к сведению, с каким огромным темпераментом эта полная молодая женщина обрушилась на старую каменную кладку. Я вспомнил о том, как вечером мы лежали в моей комнате наверху, и решил, что в следующий раз нужно будет предоставить ей немного больше инициативы – если будет этот следующий раз, что потребует от меня как минимум откровенной беседы наедине и огромное количество деликатности с моей стороны. В том, с какой непринужденностью и силой она работала, было нечто эротическое, и я не мог этого не отметить, несмотря на то что сам был в весьма жалком физическом состоянии.
От потолка снова оторвалась штукатурка, и на этот раз дело не ограничилось одним‑единственным маленьким кусочком: к моим ногам с потолка обрушилось не менее полутора фунтов каменной породы, сопровождаемые облаком пыли, которая царапала мои легкие и вызвала у меня кашель. Из‑за этого боль в моей голове еще больше усилилась, и я начал мучительно задыхаться. Странная вибрация в моем животе усилилась и наполнила все мои внутренности от паха до верхних ребер, и в какой‑то момент мне даже показалось, что и пол под моими ногами вибрирует.
И тут произошло нечто странное. В одно мгновение исчезли и головная боль, и вызванная ею дурнота, а также и чувство, которое само по себе вовсе не было неприятным, как будто сквозь меня проходит звук от громко включенных колонок. В ту же секунду, как перестал вибрировать пол под моими ногами, все прошло, так внезапно и так явно, как будто этого ничего никогда и не было. Все, что еще напоминало об этом, было чувство слабости и усталости, как будто я только что поборол Голиафа.
За довольно короткое время Юдифи удалось так расширить проделанную мной дыру в стене, что в нее смогла протиснуться даже она, которая имела больше всех из нас лишнего веса. Она пролезла в отверстие следом за Элен, Марией, прямо передо мной. Находчивый Карл подхватил меня под мышки и протолкнул меня перед собой в проход, так как я своими собственными силами смог сделать лишь один короткий, неуверенный шажок к противоположной разбитой стене. Таким образом, хозяин гостиницы был последним, кто пролез через дыру.
– Что, честный труд тебе не по душе? – насмешливо спросила Элен, когда я, все еще тяжело дыша, пытался опереться о стену рядом с проемом. При этом, судя по всему, ей самой было не слишком хорошо, во всяком случае, не так блестяще, как ей самой хотелось бы. Фонарь в ее руке заметно дрожал, а ее лицо было бледно, и в темноте это было особенно заметно, и даже свет фонаря по сравнению с ее лицом не выглядел так уж ярко.
– Ты не видишь, ему плохо, – с удивлением я обнаружил, что это произнесла Юдифь. Это она пыталась защитить меня от ехидной молодой врачихи.
Несмотря ни на что, я предпочел ничего не говорить, потому что моего радостного удивления вовсе не хватало на то, чтобы перекрыть ту агрессивность, которая почти ощутимо висела в воздухе, и я боялся еще одной вспышки сегодня ночью, если мы начнем разговаривать между собой чуть больше, чем это абсолютно необходимо. Вместо этого я внимательно осмотрел проход, в который мы попали. Элен проглотила свое следующее замечание и направила луч фонаря вдоль аккуратно оштукатуренных и выкрашенных белой краской стен коридора, по которому мы медленно продвигались вперед. Слева от нас был проход в помещение, который изначально должен был быть доступен и с другой стороны, потому что рядом с пустым дверным проемом красовалась табличка, абсолютно идентичная той, которую мы видели на другой стороне: радиорубка. Мария тут же хотела, подстегиваемая горячим любопытством, войти туда, но Карл остановил ее и указал в противоположном направлении.
– Мы должны строго придерживаться чертежей, – твердо сказал он. – И совершенно безукоризненно. Только в этом случае мы можем надеяться не потерять ориентацию в этих катакомбах.
Я прикусил язык, чтобы не заметить, что все мы, за исключением его, похоже, ориентировались здесь так же хорошо, как заблудшие тли в муравейнике, и согласно кивнул. Почти обидевшись, Мария отвернулась от комнаты и последовала за Юдифью и Элен, которые медленно шли впереди нас, освещая нам дорогу. Вот фонарный луч скользит по стенам, и в какой‑то момент он осветил потолок над нами и удивленно замер.
Кабель, толщиной с палец, покрытый рыхлой устаревшей изоляцией, был проведен по сводчатому потолку, который вследствие этого казался еще ниже. Он напоминал черных, жутких змей. По бокам на равных расстояниях были размещены толстые овальные стеклянные лампы. На расстоянии не больше десяти шагов от нашего пролома в коридор выходили еще две комнаты, между которыми было четыре‑пять метров. Возле каждой комнаты был расположен старомодный выключатель, и обе они были обозначены рядом со входом табличками с надписями готическим шрифтом. Я все больше чувствовал себя вброшенным в путешествие во времени, на полвека в прошлое, про которое до сих пор я мог лишь с облегчением сказать, что меня в это время еще не было и я ничего не имею общего с событиями тех лет.
Первая комната, обозначенная как складское помещение № 7, была, по крайней мере, на первый, беглый, взгляд, который мы бросили, проходя мимо, абсолютно пустой и не больше тех камер, через которые мы попали в лабиринт. Вторая комната была, пожалуй, еще меньше по размеру и такая же пустая, как и первая, но она вызвала в моем желудке неприятное чувство, потому что, хотя мы и должны были, если руководствоваться чертежами, встретить именно такое помещение, меня испугала табличка, на которой значилось: «Испытательная лаборатория III».
Чтобы отвлечься от несимпатичных идей, что за опыты мог здесь проводить этот безумный профессор, по запутанному лабиринту которого мы блуждали, я попытался сосредоточить свое внимание на круглой попке Юдифи. Но все равно мне не стало заметно лучше. И хотя я все еще не знал, почему я вызвал у Юдифи такую внезапную антипатию и даже страх, было совершенно бесспорно, что это еще не прошло. И я не знал, удастся ли мне снова завоевать ее доверие до такой степени, чтобы она хотя бы добровольно протянула мне руку. И с каждой секундой, пока я наблюдал ее и все больше хотел просто спонтанно взять ее за руку, меня тем более огорчало ее неоправданное недоверие, чем явственнее я ощущал все усиливающуюся потребность в телесной близости и безопасности, как испуганный ребенок.
Мы миновали грубую предохранительную коробку, которая была прикреплена к правой стене мощными ржавыми болтами, в ней было четыре расположенных один под другим ряда керамических предохранителей величиной с орех. Юдифь смущенно остановилась, приложила указательный палец к губам и напряженно прислушалась.
– Вы слышите то, что я слышу? – спросила она, насторожившись.
Я тоже прислушался и, наконец, кивнул, хотя она вполне преднамеренно, как мне показалось, расположилась так, что могла видеть всех идущих за ней, кроме меня. Что‑то гудело. Это был очень тихий, как исходящий от современных компьютеров и другой электроники гул, на который я, наверняка, не обратил бы внимания, если бы она мне на это не указала. И только когда, я на этом сосредоточился, оказалось, что гул действительно есть. Похоже, он исходил из предохранительной коробки.
Я пошарил взглядом по стене поблизости от коробки и действительно обнаружил там один из этих музейных выключателей, подобные которому мы видели в самом начала этого прохода. Я протянул к нему руку и повернул его.
Вообще‑то я абсолютно не рассчитывал на то, что мое действие приведет к какому‑нибудь результату, кроме разве что того, что старый выключатель сломается и я, таким образом, разрушу реликт военного или послевоенного времени, за который какой‑нибудь любитель на Интернет‑аукционе выложил бы мне пару монет, которые я мог бы присовокупить к той сумме, которую мне придется выложить на визит к психотерапевту, который, как пить дать, мне понадобится, если я, наконец, выберусь отсюда. Если мне вообще удастся покинуть эти застенки живым и мои скромные накопления не будут истрачены на скромный деревянный гроб и деревянный крест на моей могиле. Однако через долю секунды после того, как я повернул фарфоровый выключатель на девяносто градусов и раздался легкий щелчок, все овальные лампы, расположенные под сводчатым потолком, загорелись, и весь проход осветился ярким белым светом.
Еще никогда закономерное следствие поворота электрического выключателя не пугало меня так сильно, как в этот момент. Ослепнув от внезапного яркого света, я поднес ладонь козырьком к лицу и взглянул на потолок. Все остальные следом за мной тоже озадаченно задрали головы.
Мария первой обрела дар речи.
– Вероятно, здесь есть автономная электрическая сеть, – деловито заметила она.
– Да, – промолвила Юдифь, с удивлением покачав головой. – Да притом еще такая, которая до сих пор функционирует… Спустя шестьдесят лет!
– Н‑да! – Мария пожала плечами, как будто это ее вовсе не удивляет. – Вот это немецкое качество!
– Это полная чепуха, – несколько грубовато, чем мне хотелось бы, заметил я. – Приборы, которыми не пользовались больше пятидесяти лет, не могут функционировать. И качество здесь ни при чем. Это просто невозможно!
– Похоже, что нет, – по выражению лица Юдифи было видно, что она сама не слишком верит в свои слова, потому что втайне она признавала, что я был прав.
Но я хотел не просто констатировать тот факт, что отсутствует техническая возможность для функционирования этой электрической сети, я хотел сказать, что, возможно, в не столь отдаленное время кто‑то еще чем‑то занимался в этом подвале. Если довести эту мысль до логического завершения, то можно предположить, что эти обозначенные в чертежах лаборатории, камеры и другие сооружения могли быть использованы не так уж давно, или вообще, что мы не так уж одиноки в наших блужданиях по этому подземелью, как мы до сих пор полагали, и на это Юдифь не решалась. Для нее это было непереносимо. Вместо этого она снова взяла папку, которую несла Мария, и начала перелистывать чертежи.
– Складское помещение VII, – произнесла, наконец, она и ткнула на обозначенное таким образом место чертежа, а потом повела указательный палец по начерченному пути к комнатам под таинственной башней. – Мы находимся здесь. И если я не ошибаюсь, мы должны на конце этого коридора повернуть налево, потом на… на третьем повороте снова направо.
– Это я и хотел вам только что сказать, – Карл нагнулся над чертежами и снова свернул их. – По крайней мере, эта часть подвалов за прошедшие шестьдесят лет не изменилась. Пойдемте.
Я безо всякой охоты последовал за Карлом и остальными. Мысль о таинственной башне без дверей, в которой меня преследовали в моих дневных и ночных кошмарах, а я бежал, крепко держа за руку девочку по имени Мириам, и, несмотря на ее умоляющие крики, непреклонно тащил за собой по узким каменным ступеням наверх, наполняла меня внутренним беспокойством, которое не способствовало надежде найти выход из этого лабиринта. При этом беспокойство не совсем подходящее слово – в сущности одно предположение, что мы так близко к этой темной башне, наполняло меня настоящим страхом, который заставлял мои железы вырабатывать новый холодный пот, который струился по моему лбу и по моему затылку. Хотя к этому времени слабость, вызванная болью и тошнотой, уже прекратилась, мои колени все еще были ватными, онемевшими, и ощущение это усиливалось, чем дальше мы продвигались по лабиринту.
По крайней мере, в отношении первых нескольких десятков метров утверждение Карла насчет того, что состояние подвалов находится неизменным, подтвердилось. В конце коридора мы повернули направо и оказались в широком, похожем на зал проходе. Он также был освещен, но не так ярко, как предыдущий коридор, и в противоположность ему находился не в таком невредимом состоянии, но представлял собой полное запустение. Во многих местах потолок был разрушен, кое‑где из него выпали большие каменные куски, величиной с голову, так что мы замедлили наши шаги и, согнувшись, опасаясь падения других каменных фрагментов, продолжили наше путешествие. Только немногие из ламп на потолке, первоначально были располагавшиеся здесь на равных расстояниях, а теперь частично отсутствовавшие или угрожающе раскачивавшиеся прямо над нашими головами, функционировали и освещали хаос, который царил здесь и свидетелями которого мы стали, зловещим, мигающим светом. Пятнадцать, может быть, двадцать металлических остовов кроватей ржавели, поставленные вдоль стен коридора или лежали на полу в кучах мусора и пыли вместе с матрасами, обивка которых во многих местах была порвана или просто заплесневела так, что из них наружу торчали перья и желтый поролон. Повсюду лежали разорванные, пожелтевшие документы, на каждом из которых, как мне удалось установить, была шапка с имперским орлом и свастикой.
Наклонившись, я поднял с пола кипу листочков, просмотрел их, но я был не в состоянии понять бесконечные колонки цифр и короткие, написанные от руки замечания в некоторых местах. По крайней мере, мне стало понятно, что все эти бумаги, в изобилии разбросанные в проходе, наверняка связаны с протоколами каких‑то лабораторных исследований, и сказал об этом остальным. На одном из листочков я обнаружил чуть более пространную надпись от руки, которую я прочел вслух: «Оберштурмбанфюрер Краузе проявляет примечательный талант при проведении селекции. Направить похвальный отзыв в RaSHA».
– Департамент рас и поселений СС, – быстро, автоматически расшифровала Мария сокращение.
Элен, проходя по коридору, тоже собрала какие‑то рваные протоколы и, наморщив лоб, просмотрела их. Вне всякого сомнения, она могла сделать более квалифицированное заключение по этому поводу, чем я.
– Это анализы крови, – констатировала она и довольно неуклюже попыталась поднять всеобщее подавленное настроение, которое вызвало у нас созерцание бесчисленных лабораторных протоколов и старых остовов кроватей, шутливо прокомментировав увиденное: – Чуть маловато сахара, но в остальном – полный порядок.
Никто ничего не сказал в ответ. Элен наклонилась за следующей небольшой стопкой бумаг, и вдруг ее лицо приобрело очень серьезное и задумчивое выражение.
– Результаты измерения окружности головы, – прошептала она, покачав головой, и бросила листок обратно на пол к остальным документам. – Очень много результатов измерения окружности головы…
Я не имел понятия, для какой цели проводят измерения окружности головы, и предпочел не думать об этом, чтобы сберечь себе нервы. Поэтому я, побуждаемый желанием побыстрее миновать этот ветхий коридор, поспешил вслед за Карлом, который не проявил ни малейшего интереса к разбросанным повсюду документам и нетерпеливо поджидал нас у третьего, уходящего вправо ответвления коридора.
Запах плесени и разложения, который преследовал нас с того самого момента, когда мы миновали второй пролом, сделался еще сильнее и заставил меня вернуться к неприятным воспоминаниям обо всем, что я когда‑либо в своей жизни слышал об опасности плесени. В какой‑то момент я спросил себя, не могут ли мои приступы мигрени происходить из‑за этого. Проход, в который я вошел вслед за Карлом, ничем не уступал предыдущему в царившем хаосе: напротив, здесь, судя по всему, беспорядок был еще больше. В этом помещении шириной не больше десяти шагов и длиной не более двадцати метров не стояло ни одной не сломанной кровати, а то, что касается бумаг, то, что в предыдущем помещении еще можно было бы считать просто беспорядком, образовавшимся за долгое время, в этом помещении речь шла уже явно о преднамеренном разрушении. Большая часть лежащих повсюду документов была разорвана на мелкие кусочки. Потолок здесь был тоже поврежден, а в конце комнаты даже обвалился, и гора бетонной крошки, бетонных кусков, комьев земли и кусков горной породы из крепостной горы над подвалом образовала тупик. С потолка нависали крупные бетонные глыбы, каким‑то чудом удерживаясь на потолке, противореча силе тяжести, и между ними и кучей бетона на полу был промежуток не больше сорока сантиметров, через который можно было протиснуться с огромным трудом и с опасностью для жизни.
– Это подорвано, – Мария, которая как раз подошла вместе с обеими женщинами, не удержалась от комментария. – Должно быть, кто‑то хотел здесь уничтожить документы и, не доделав работу и до половины, решил, что проще просто блокировать проход.
– Это значит, что за этой насыпью должен действительно быть выход, – заключила Юдифь и сунула мне в руку кирку. Сама же она, пройдя мимо меня, бесстрашно взобралась на кучу мусора под потолок, который мог обрушиться в любой момент, и решительно начала откладывать камень за камнем в сторону.
Поколебавшись несколько мгновений, я последовал за ней и начал разбивать киркой большие обломки, чтобы ей было легче их отбрасывать. Карл попытался голыми руками отнести несколько более крупных камней, а Элен и Мария начали отталкивать ногами комья земли. Но уже через несколько минут работы, которые не увенчались заметными успехами, случилось ужасное: раздались хруст и скрежет, и словно грозное предостережение, с потолка сорвалось облако пыли с кучей мелких камней и одним довольно крупным куском породы величиной с набивной мяч. Этот большой камень чуть не ударил Юдифь, которая находилась на вершине кучи строительного мусора, но она быстро среагировала и отскочила назад. Это наверняка спасло ей жизнь, но в результате она с испуганным криком, дико всплеснув руками, рухнула к подножию горы, больно ударившись спиной об пол.
Одним прыжком я оказался около нее, однако овладел собой и не стал протягивать ей руку и помогать подняться. Та паника, с которой она смотрела на меня в последний раз, когда я подходил к ней близко, еще стояла у меня перед глазами. Тут как раз подоспел Карл, схватил Юдифь под руки и поднял ее на ноги. Юдифь выругалась и скорее сердито, нежели страдая от боли, посмотрела на кровавые ссадины, которые она получила при падении.
Я вытер тыльной стороной ладони пот со лба и покачал головой.
– Это безнадежно, – я бросил многозначительный взгляд в направлении разрушенного потолка. – Здесь мы живыми не пройдем.
Юдифь, как ни в чем не бывало, полезла назад и начала разгребать завал дальше, словно в бреду. Она должна была понимать всю бессмысленность и опасность своего предприятия так же, как и я, или даже лучше, ведь несколько секунд назад она чудом избежала тяжелого ранения или даже смерти. Но она не хотела, просто не могла остановиться. Этот жуткий страх быть запертыми здесь, смерть двух, а может быть, и трех человек за один вечер, страх находиться в этой крепости вместе с убийцей сделал не только ее, но и всех нас абсолютно сумасшедшими. Она должна была вырваться отсюда и как можно быстрее, не важно, какой ценой. Именно это она нам сейчас демонстрировала своими лихорадочными действиями.
– Да, возможно, – Элен посмотрела на полненькую молодую женщину почти сочувственным взглядом, отошла на несколько шагов назад и стала озираться вокруг, ища чего‑то. Наконец она кивнула нам с Карлом, подзывая нас выйти в тамбур, и показала нам несколько остовов кроватей в хорошем состоянии. – Мы можем использовать эти металлические рамы как подпорки, – предложила она. – Если мы задвинем их между мусором и потолком, они могут предотвратить дальнейшее обрушение.
Я не знал, как отнестись к ее предложению, и посмотрел на Карла.
– А что, действительно нет другого пути? – спросил я с надеждой. – Я… мне уже гораздо лучше. Мы можем проломить стену в другом месте.
– Никаких шансов, – Карл с сожалением покачал головой. – Этот проход – единственная связь с помещениями под крепостью. Вокруг этого участка подвала находится то же самое, что и над нами: метровая каменная порода крепостной горы и не менее твердая земля.
Я глубоко вздохнул, согласился с предложением Элен и взялся вместе с Карлом за работу. Ее идея была лучше, чем ничего, так как в противном случае нам пришлось бы сдаться и вернуться в крепость. У нас был единственный шанс.
Оказалось, что в этом ветхом отрезке туннеля мы продвигались гораздо быстрее, чем я ожидал. Мы ставили остовы металлических кроватей как подпорки по бокам между полом и потолком, и хотя мы не имели достаточно сноровки, это у нас получалось довольно хорошо. Один раз над нами угрожающе заскрежетало, захрустело, все, кроме Юдифи, испуганно остановились и, затаив дыхание, взглянули наверх, но ничего не произошло. Во время нашей работы мы обнаружили, что гора строительного мусора простирается по коридору гораздо дальше, чем можно было предположить с самого начала, должно быть на восемь, десять, а то и более метров. Пот, который уже и раньше промочил насквозь всю мою одежду, уже потоками стекал по моей коже под джинсами прямо в ботинки, когда мы прошли примерно две трети прохода. Мы все время подтаскивали остовы кроватей, продвигаясь вперед, ставили их по сторонам и продвигались дальше.
Как только я в сопровождении Карла протиснулся мимо остальных, чтобы в третий и, предположительно, в последний раз подтащить металлическую раму из предыдущего помещения, мою голову пронзила внезапная, идущая сразу отовсюду боль, которая в середине моей головы превратилась в какой‑то пульсирующий сгусток, что казалось, моя голова вот‑вот взорвется. Я вскрикнул от боли и ужаса, пошатнулся, несколько мгновений тщетно пытаясь сохранить равновесие, перед моими глазами закружился целый рой разноцветных точек, я шагнул вперед, инстинктивно ища рукой, за что бы схватиться, чтобы не упасть с горы строительного мусора, и схватился за одну из импровизированных задних подпорок для потолка. Мой испуганный, горестный вскрик превратился в отчаянный, пронзительный вопль, пронесся по жуткому лабиринту, когда я увидел, как моя рука, которой я, падая, крепко схватился за ногу кровати, наклонила опору сначала на несколько сантиметров, а потом, прежде чем я успел среагировать и выпустить мою опору, полностью отошла со своего места и рухнула вместе со мной вниз. Куски бетона и строительный мусор с шумом посыпались с потолка, который, лишившись своей хилой опоры, сразу начал обрушаться. Я еще слышал, как испуганные проклятия остальных превратились в панические крики, и с потолка сзади меня посыпались на кучу мусора с тупым, тяжелым звуком бесчисленные мелкие и некоторые большие, тяжелые куски породы, меня что‑то больно ударило, и я скатился к подножию холма.
Мне невероятно повезло, еще больше, чем Юдифи незадолго до этого в похожей ситуации, потому что те камни, которые сбили меня вниз, частично пронеслись лишь на волосок, но мимо меня, и лишь некоторые маленькие камушки попали мне по ногам, по спине, по затылку, но были не в состоянии причинить мне какие‑то серьезные повреждения, разве только несколько синяков. Я разорвал джинсы и содрал кожу на коленях, но когда я со стоном поднялся на полу, со мной по большому счету все было нормально. Меня покрыл слой бело‑серой каменной пыли, она стояла в воздухе, когда я оглянулся через плечо назад, услышав, как Юдифь и Элен одновременно испуганно выкрикнули мое имя. В следующую секунду погас свет. Я услышал, как кто‑то закашлялся и пытается ощупью пробраться по нише, которую мы проделали, вернуться назад. И тут вдруг раздался оглушительный треск – если только я не ошибаюсь, а это возможно, так было потрясено за последние секунды мое восприятие – этот треск доносился с того места, где начал обрушиваться потолок, и быстро распространился по всему помещению.
В следующее мгновение потолок рухнул нам на голову. По крайней мере, мне так показалось. Снова раздались панические крики, шум, треск, шум падения. В темноте я увидел, как ко мне приближается какая‑то темная тень. Удар, который пришелся мне прямо в голову, шлепнул меня об стену с такой силой, что я подумал, что я слышал, как хрустнула моя челюстная кость.
Я уже не чувствовал, как упал на твердый каменный пол, но вдруг у меня появилось чувство, будто я, освободившись от своего собственного тела, смущенный и беспомощный, но освобожденный от всех болей и страхов, плыву в темноте. Темнота светилась совсем чуть‑чуть, но вполне достаточно, чтобы различать контуры вещей. Я уже не был в подвале, но вокруг меня была темная ночь, полная, путающая ночь, и страх, от которого я поначалу освободился после потери сознания, вдруг вернулся и стал таким внезапным и сильным, что я почувствовал, как под моими ребрами бешено заколотилось сердце.
Все произошло в обратном порядке: я почувствовал панический страх, прежде чем я понял причину. Паника достигла своего апогея как раз тогда, когда я увидел открывающуюся вверх дверь, которая была опущена до полу прямо у самых моих ног. Но это было еще не самое страшное.
Я услышал шаги, будто кто‑то легко, вприпрыжку идет ко мне, будто от множества детских ног. Я испуганно посмотрел вниз, на ступени, которые в нескольких метрах от меня растворялись в темноте, а верхние ступени этой лестницы как раз заканчивались у опущенной двери. Должно быть, я взбежал по лестнице быстро, не останавливаясь только что, так как моя футболка была совершенно мокрая от пота, она липла к телу, я тяжело и быстро дышал, а в боку у меня сильно кололо.
Дети приближались, я слышал проклятия и угрозы, которые они выкрикивали, злобный смех – все это доносилось до нас сквозь темноту. Мириам, которую я притащил сюда, наверх этой башни, до самой верхней площадки, которая, освещенная серебристым светом месяца, была погружена в таинственный, мистический свет, так сильно обняла меня, что мне стало трудно дышать. Я затравленно оглянулся в поисках спасения. Мы находились наверху башни, я узнал контуры учительского общежития внизу, прямо под нами, а чуть вдали угадывались и контуры основного здания. Нигде не было света. Наших криков не услышит никто, а если и услышит, то будет слишком поздно. Мы были наедине с кровожадной бандой демонов, которые прятались в обличье детей, мы были загнаны ими на вершину башни, в которой не было ни окон, ни крыши, как я вдруг вспомнил из другой реальности (я уже не мог проводить грань между сном и реальностью, а лишь только между двумя реальностями), а только высокая, примерно до бедер каменная стела с зубцами и бойницами, толщиной не менее метра.
Первый ребенок уже почти догнал нас. Во всяком случае, в первый момент я подумал, что это был ребенок – быстрые, легкие, семенящие шаги, которыми эта сущность преодолела последние отделявшие нас от него ступени, звучали так, как будто это был ребенок.
Но это был не ребенок. Это была Мария.
Я удивленно вскрикнул, когда я узнал ее, но мое удивление быстро сменилось страхом, паникой, которая сразу же пришла на место удивления.
«Ты не принадлежишь к нам». Мария была взрослой женщиной, с которой я познакомился в Грайсфельдене, она была одета в тот же самый однотонный твидовый костюм, совершенно не подходящие к нему походные ботинки и совершенно ни на йоту не переменилась. Но голос ее звучал как голос ребенка. Светлый, чистый и незрелый, тем не менее пугающе решительный и угрожающий. В ее глазах светилась чистая враждебность.
– Ты должна исчезнуть, – сказала она, повернувшись к Мириам твердым голосом. – Немедленно.
Мириам посмотрела на меня. Ее щеки были грязны, расцарапаны и мокры от слез, а в ее огромных, удивительных, но при этом прекрасных, экзотических глазах стоял страх и глубочайшее отчаяние, оттененное удивлением от такой жестокости и крошечным лучиком надежды, который вот‑вот окончательно угаснет. Когда она разомкнула свои объятия, а ее нежные ручки соскользнули с моих предплечий, прежде чем она сделала первый крошечный шаг от меня, я уже знал, что должно произойти нечто ужасное, нечто несказанно чудовищное. Она обернулась и подошла к зубьям. Я не совсем понимал, что она хочет сделать – мысль была слишком жуткой, чтобы разрешить ей проникнуть в мое сознание. Но я понял, что я должен сделать что‑то, подбежать к ней и остановить ее, пока не поздно.
Я стряхнул с себя оцепенение, которое охватило меня, выкрикнул ее имя и сделал шаг в ее направлении, но она даже не обернулась ко мне. Сзади меня раздались голоса, детские голоса.
– Ты останешься с нами, – услышал я.
Я повиновался.
Вдруг все вокруг переменилось. Подобно облаку пыли от камней и породы, которое на некоторое время окружило меня и закрыло весь обзор, меня окружила совершенно другая реальность: наше место побега наверху в башне, Мириам и Мария, ночное небо и остальная окрестность, которую я мог видеть. Но и эта картина постепенно растворилась, потеряла достоверность, как будто превратилась в темную акварель суицидально настроенного, параноидального художника. Затем она разлетелась на атомы, которые исполнили свой запутанный танец, превратились в зеленые, коричневые, желтые, белые и голубые пятнышки на пестрой картине художника‑пейзажиста. Несколько мгновений облако красок и бесформенных контуров кружилось вокруг меня, а затем сложилось в новую картину. Ветер утих, осталось лишь что‑то наподобие легкого бриза, который только слегка колебал пеструю листву деревьев, между которыми я вдруг оказался. Твердые булыжники башни, среди которых я только что находился, превратились в мягкую, красно‑коричневую почву леса, на которой исполняли свой танец желто‑оранжевые лучи высоко стоящего в небе, необычно теплого осеннего солнца. Пели птицы.
И все‑таки картина, которую я увидел, была лишена всякой романтики. Я был не один: пятеро детей – два юноши и три девочки – собрались вокруг меня, они настойчиво смотрели на меня и как раз в эту секунду сделали маленький шаг ко мне. Они были одеты в одинаковую бойскаутскую форму со смешными красными галстуками. У всех были светлые волосы – у мальчиков коротко остриженные, у девочек заплетенные в длинные косички.
Это были дети с фотоснимка!
Испуганно и смущенно я внимательно присмотрелся к новой местности. Это были не только дети, которых я видел на одном из снимков в потайном ящике Зэнгера: я сам находился внутри реальности этого снимка! Лесная поляна, автомобиль, БМВ «Изетта» – все было точно так же, как на фотографии, которую я припомнил. В нескольких шагах от БМВ я обнаружил мужчину в смешной скаутской форме, который позировал с детьми перед камерой, но никак не мог разглядеть его лица, так как он был повернут к детям и ко мне спиной, не замечал и не интересовался тем, что происходило сзади него. Я как‑то сверху взглянул на себя самого и установил, что я по‑прежнему был взрослым. (По‑прежнему? Это не совсем так. Я не был на сто процентов уверен, но в некоторые мгновения в прошлой реальности, в башне, я не был ребенком.) Каким‑то непонятным образом это обстоятельство не мешало вдруг снова возникшему страху перед детьми. Они напоминали мне сцену из абсурдного научно‑фантастического триллера, который я когда‑то смотрел: там было что‑то о маленьких светловолосых детях, воспитанных злобным безумием, которые терроризировали английскую деревню. У меня снова учащенно забилось сердце.
Один из двух мальчиков, беспокойный паренек, который показался мне почему‑то знакомым (что могло происходить лишь по той причине, что я тоже видел его на снимке) отделился от общего круга и подошел ко мне.
– Мой дедушка считает, что ты заслуживаешь похвалы, так как ты знаешь свое место, – сказал мальчик.
Нет, его губы шевелились, и именно они производили звук, и звук этот производился именно его губами, его языком, его дыханием и движением его челюстей. Но это был не его голос. Мальчику должно было быть лет двенадцать или тринадцать. Но у него почему‑то был голос взрослого мужчины, давно перешедшего пубертатный возраст и перешагнувшего тридцатилетний рубеж. И голос этот был мне знаком. Это был голос Эда!
Так же, как незадолго до этого передо мной стояла Мария в ее взрослом образе и говорила со мной голосом ребенка, теперь, напротив, передо мной стоял ребенок, который, без всякого сомнения, говорил со мной голосом взрослого, голосом Эдуарда в ковбойских сапогах. Мальчик протянул руку ко мне и вложил в мою ладонь что‑то холодное и твердое. Медленно, как в трансе, я осторожно перевел свой взгляд на предмет, который находился между моими пальцами: ЛУЧШЕ БЫТЬ, ЧЕМ КАЗАТЬСЯ. Остро отточенный клинок опасно блестел в свете заходящего солнца. Мальчик вложил мне в руку кинжал Наполы. Оружие, которым был убит Стефан.
– Ты знаешь, где твое место? – голос Эда звучал властно и подразумевал единственный ответ, который подтвердил бы его авторитет и мою преданность. Отвратительное хихиканье пересмешника прервало пение птиц. Голос Эда стал пронзительным, так как я ничего не отвечал, он повторил свои слова, на этот раз громче: – Ты знаешь, где твое место или нет?!
На этот раз картины вокруг меня не растворялись медленно и не собирались в новую сцену, они были неотделимы от кромешной темноты и спасительного, спокойного сна без сновидений. Я проснулся рывком, в одну секунду, выскочил из своего кошмара и очутился в не менее мрачной реальности. Я сидел, скорчившись в полной темноте, потеряв ориентацию, тяжело и быстро дышал, и мне было немилосердно холодно в моей промокшей от пота и остывшей одежде. Все еще болели бока, как будто я только что пробежал среднюю марафонскую дистанцию.
Или только что убежал от псовой охоты.
Я отогнал от себя эти мысли и постарался напрячься, чтобы собрать воспоминания о происшедшем перед моим падением, однако мне удалось припомнить только единичные детали, которые я медленно пытался соединить в единый пазл. Приступ головной боли и моя реакция на него, благодаря которой случилось непоправимое. Треск и шум с потолка, падающие на нас куски породы, поднятая пыль и внезапная темнота. Путаница голосов, крики, глухой кашель…
Прошло еще некоторое время, которое я просидел как несчастный, дрожащий заморыш на холодном, твердом полу, пытаясь что‑то разглядеть в темном туннеле или в том, что от него осталось, как запуганный ребенок, не найдя ничего примечательного. Я не видел ничего, кроме теней и еще теней, которые, вероятно, я хотел в это верить, были кучами строительного мусора, камней и комьями земли (а не фрагментами человеческих тел или изуродованными более или менее целыми человеческими телами). Юдифь, Мария, Карл и Элен: они находились в нише, когда потолок снова обрушился. Но где они сейчас?
Как будто в ответ на мой невысказанный вопрос, я вдруг услышал именно в этот момент тихий стон и всхлипывания, слабую мольбу о помощи. Я с трудом выпрямился, опираясь спиной о стену, пытаясь подавить тошноту, которая вот‑вот могла начаться, и медленно и осторожно начал пробираться в темноте направо. Я узнал голос Юдифи и так ускорил мои шаги, что рисковал споткнуться и потерять равновесие. И я чуть было не растянулся, споткнувшись как раз о ноги Юдифи. Она была совсем недалеко от меня, гораздо ближе, чем мне показалось, потому что ее голос был гораздо тише и слабее, чем мне показалось сначала.
– Юдифь? – тихо спросил я в темноту, опустился на колени и осторожно ощупал ее. Она застряла, зажатая между железным остовом кровати и стеной. – Ты в порядке? Не бойся, я с тобой.
– Я… кто… – ее слова звучали сипло. Я не знал, как долго, собственно говоря, я был без сознания, но, должно быть, она долго кричала, звала на помощь, прежде чем я снова пришел в себя, и наверняка она наглоталась пыли и охрипла.
Мое чувство такта меня подвело. Я должен был бы знать, что это были не те слова, которые могли бы ее успокоить. Конечно, она боялась. А меня, возможно, еще больше, чем обломков вокруг себя и перспективы провести еще долгое время в таком беспомощном положении, мерзнуть и, возможно, терпеть немалую боль – хотя я до сих пор никак не мог понять, почему она так сильно боится именно меня.
– Франк? – спросила Юдифь, все еще почти шепотом, потом ее голос стал громче и в нем послышался еще больший страх. – Франк? Это ты? Я… уходи прочь! – Хотя это должно было стоить ей огромных сил, она почти выкрикнула последние слова. – Не хватай меня, слышишь? Уходи прочь и не трогай меня!
Она пододвинулась ко мне, схватила меня за голень и некоторое время металась в темноте, потом я отстранился от нее немного. Но у нее было недостаточно сил, чтобы, хоть и в истерике, немного сдвинуться с места, поэтому через некоторое время она обессиленно опустила ноги на подвальный пол, усеянный строительным мусором и камнями. Она тихонько заплакала.
– Я вытащу тебя, слышишь? – пообещал я ей так спокойно и уверенно, насколько это было возможно в моем плачевном состоянии. – Но я почти ничего не вижу. Ты кричи, если будет больно, ладно?
Если принять во внимание ситуацию, эти слова явно были лишними, и Юдифь ответила на них невнятным бормотанием и сдержанными испуганными всхлипами. Но сейчас было не время, чтобы пытаться найти работу в телефонной службе доверия, и не время для того, чтобы то и дело упрекать себя в чем‑либо, если только в том, что я стоял здесь и пытался нести тут какую‑то бодрую чушь и напрасно терял время, которое лучше было бы употребить на то, чтобы действительно ей помочь.
Я попытался осторожно приподнять ржавую кровать, но она не подалась ни на сантиметр. Своим верхним концом она была зажата между бетонным блоком площадью не меньше квадратного метра и, как мне показалось, еще большим количеством кубических метров гальки. Я начал методично разбирать завал камень за камнем, начиная сверху.
– Ты… ты убьешь меня, да? – Хотя я знал, как велико ее недоверие ко мне, меня испугали ее слова. Как она могла думать обо мне что‑либо подобное? Не могла же она считать меня кровожадным извергом, который рыщет по подземелью в поисках ничего не подозревающей жертвы и закалывает ее в спину? Я сказал ей об этом.
Юдифь замолчала на довольно продолжительное время, а я тем временем аккуратно, с большой осторожностью, чтобы не допустить падения камней или внезапного движения зажатой кровати, что могло ее еще больше ранить, убирал куски породы и фрагменты бетонных блоков. Я слышал, как постепенно немного успокоилось ее дыхание и она прекратила всхлипывать. Она снова взяла себя в руки, медленно, но верно.
– А где остальные? – спросил я, вознося про себя отчаянную молитву, чтобы не вызвать очередной обвал, поднимая кусок бетона и отпихивая его налево. Он упал недалеко от нас, развалившись на мелкие кусочки. Поднялось облачко пыли, но на этот раз счастье было на моей стороне. – Готово, – выдохнул я и осторожно поднял кровать.
Юдифи удалось подобраться и сесть, тяжело дыша, она оперлась спиной о стену и посмотрела на меня. Несмотря на почти полную темноту, я видел, что ее глаза расширены от страха. Я наклонился над ней, взял ее руками под мышки и медленно поднял на ноги. Юдифь не оттолкнула меня, но даже сквозь футболку я чувствовал быстрое биение ее пульса, когда я к ней прикоснулся. Я бережно погладил ее рукой по волосам.
– Не бойся, – тихо повторил я. – Ты это из‑за Стефана? Юдифь, ты должна мне верить. Я не делал этого. И я не знаю, что он имел в виду, когда сказал, что он здесь.
Юдифь ничего не ответила, она только попыталась отстраниться от меня и отодвинуться в сторону вдоль стены, но я удержал ее с мягкой силой и покачал головой. Нет, так дальше дело не пойдет. И не только потому, что меня очень огорчал и ранил ее страх (я не мог и мухи обидеть, а уж, черт возьми, тем более не мог обидеть ее! Она ведь мне нравилась. Да я вообще за всю свою жизнь ни разу ни с кем не подрался, ни в песочнице, ни на школьном дворе. Да, черт возьми, в каком‑то смысле я был слабаком), а потому, что мы оба должны были понять, что в этой ситуации мы должны доверять друг другу. Кроме того… нет эту мысль я отбросил. Я не был влюблен в Юдифь. Но она была мне нужна – просто потому, что я нуждался в ком‑нибудь, за кого я мог уцепиться, кого я мог защитить.
– Ну, подумай об этом здраво, – сказал я почти умоляющим тоном. – Никто из вас не слышал его последних слов, кроме меня. Если бы это я его убил, я бы мог сказать вам что угодно. Что он сказал своей семье последнее «прости» или еще какую‑нибудь чушь, но ни за что не сказал бы чего‑то такого, что бросает подозрение на меня самого.
– Дело не только в этом, – тихо пролепетала Юдифь, затем она два‑три раза глубоко вздохнула и выдохнула, и только после этого продолжила: – Дело во взгляде, с которым он посмотрел на тебя, и еще… я была тогда во дворе, – наконец, с трудом выдавила из себя она. Было совершенно ясно, что она боялась сказать что‑то не так, тщательно подбирала слова. И все‑таки она продолжала: – Я… я думаю, я видела какую‑то тень. Тень человека. Со стороны учительского общежития.
– Ты ничего не говорила об этом, – ответил я и услышал, как она напряженно затаила дыхание.
Она снова замолчала на несколько секунд. Было видно, что ей трудно об этом говорить, это стоило ей больших усилий.
– А что ты делал столько времени наверху? – наконец спросила она. – Наверное, четверть часа ты был один в этом доме, как минимум.
– Я… – начал было я, но замолчал, подыскивая слова. Мне все еще было стыдно признаться, что я потерял сознание всего лишь из‑за головной боли. Но я осознавал, что неправда только подогреет ее недоверие, потому что я совсем не умел лгать. Так что я напрягся и сказал: – Я был без сознания.
– Без сознания? – с сомнением переспросила Юдифь.
– Мигрень, – ответил я, пожимая плечами. – С тех пор как мы сюда приехали, то и дело случаются приступы. За всю мою жизнь у меня еще никогда не было таких головных болей. А в кабинете Зэнгера они меня просто вырубили, понимаешь? Мне казалось, что моя голова вот‑вот взорвется, прямо как…
– Как что? – спросила Юдифь. Недоверие в ее голосе лишь слегка ослабло.
– Как и сейчас, – ответил я и стыдливо отвел глаза. Только теперь я осознал, что я лишь один виноват во всей этой катастрофе. Это я вырвал нашу импровизированную подпорку и устроил таким образом обрушение нескольких квадратных метров потолка. Только я был виноват в той крови, которая теперь текла из ее правого предплечья на футболку, которую я заметил только тогда, когда случайно провел тыльной стороной ладони по ране. – Ты ранена, – испуганно сказал я.
– Всего лишь небольшая царапина. Кровь уже перестала сочиться. И снова потекла только, когда я встала, – ответила Юдифь. Потом она с облегчением вздохнула. – Мне очень жаль, – сказала она. – Мне следовало просто спросить тебя вместо того чтобы переносить на тебя все свои страхи… А вот насчет головной боли… – неуверенно добавила она, – у меня тоже что‑то подобное. Но не так сильно.
– Что ты имеешь в виду?
– У меня тоже болит голова с тех пор, как я приехала в Грайсфельден, – сказала Юдифь, смутившись. – Я ничего не говорила, потому что просто не хотела показаться хныкающей маленькой девочкой. Но у меня еще никогда в жизни не было головных болей.
– Таких сильных у меня тоже никогда не было, – уточнил я. – Я привык к приступам мигрени, насколько вообще можно к такому привыкнуть, но…
– Но я до этого даже не знала, как чувствуют себя люди с головной болью, – прервала меня Юдифь. – У меня никаких болей не было. И даже тогда, когда я возвращалась утром вместе с подружками на бровях и блевала в ванной. До сих пор я считала головную боль только женской отговоркой, если им наскучили мужья, и они не хотят с ними спать. Или мужской, если какому‑то молодцу придет в голову, что ему просто лень тащить какую‑то ношу с восьмого этажа вниз. Это не странно?
Я ничего не ответил, просто беспомощно приподнял плечи. Конечно, это было странно. А что было вообще нормально в этих проклятых развалинах?
– Элен закричала и убежала, когда обрушился потолок, – вдруг почему‑то сменила тему Юдифь, как будто внезапно поняла, что сейчас неподходящее время для того, чтобы говорить о головной боли. – Она была в истерике. Я кричала ей вслед, чтобы она помогла мне, но она просто не реагировала. Она была совершенно не в себе.
– А остальные? – осведомился я.
– Я не знаю, – беспомощно ответила Юдифь. – Я все время была в сознании, но не могла я в этой темноте, прижатая кроватью, что‑то видеть. Но я слышала шаги. Я думала, что это ты, но раз ты был без сознания, то, наверное, это был Карл или Мария. Или это Элен в панике бегает тут и не замечает в темноте, что бегает по кругу. Некоторое время она искала что‑то в карманах своих брюк, потом она вдруг без предупреждения включила зажигалку прямо у меня перед глазами и отошла на один шаг. – Надо их поискать, – сказала она. – Может быть, кому‑то из них повезло меньше, чем нам обоим, и он лежит тут где‑то, придавленный, и не может позвать на помощь. Карл? Мария? – позвала она, освещая пляшущим светом зажигалки отрезок коридора, но никто не отвечал.
Устроенная мной авария с подпоркой в буквальном смысле доконала то подвальное помещение, где мы находились. Потолок рухнул на протяжении многих метров в направлении входа, так что это граничило с чудом, что мы с Юдифью не оказались погребенными под обломками. У большинства кроватей, который мы установили для подпорки, из обломков торчали разве что ножки или кучи перьев. Но все‑таки не вся работа была напрасной, так как две крупные бетонные плиты, упавшие с потолка, уперлись друг в друга и воспрепятствовали полному обрушению потолка. В образовавшуюся нишу все же можно было пролезть, хотя в самом узком месте для этого пришлось бы лечь на брюхо.
Юдифь взобралась на кучу мусора, протиснулась на коленях немного в дыру между потолком и мусором и посветила туда зажигалкой.
– Карл? Мария? – повторила она. – Меня кто‑нибудь слышит? Вы ранены?
Никто не ответил, и через несколько мгновений Юдифь вернулась, грустно качая головой.
– Ничего, – со вздохом сказала она. – Если кто‑то погребен под этими обломками, мы ничего не сможем для них сделать. Давай поищем Элен.
Я кивнул, еще раз погладил ее по голове, обнял за плечи, и мы пошли так к выходу. На этот раз она не отстранилась. Я почувствовал явное облегчение. Мы сказали друг другу наедине всего лишь несколько фраз, но они сотворили маленькое чудо: если Юдифь все еще не доверяла мне, то в такой незначительной степени, что этого было недостаточно, чтобы закрываться от меня. Мы дошли до помещения, в котором были свалены кровати. Здесь тоже выключился ток, что укрепило меня в мысли, что еще недавно здесь мог быть кто‑то, кто ждал, что останется от подвала. Эта электрическая сеть в прошедшие шестьдесят лет пережила минимум два взрыва, и никак не могла остаться неповрежденной. А раз так, она должна была неоднократно ремонтироваться, ведь тот ущерб, который мы только что причинили подвалу (я причинил!) был сравнительно слабым, а предохранители тем не менее вышли из строя.
– Вот! – вырвалось у Юдифи, когда мы уже почти миновали весь проход. Она посветила зажигалкой на что‑то, что она обнаружила на пыльном полу между разорванными, мятыми, пожелтевшими лабораторными протоколами, и подняла это. – Это ботинок Марии, – с облегчением вздохнула она. – Таким образом, остается только один, кто может быть погребен под завалом.
– Карл был всего в шаге сзади от меня, когда обрушился потолок, – сказал я, желая ее успокоить. – Он вполне мог успеть отскочить в безопасное место.
Некоторое время мы молча шли рядом по коридору в кромешной темноте, потому что Юдифь освещала проход пламенем зажигалки лишь эпизодически, чтобы не обжечься и не растратить ее раньше времени, что могло бы привести к тому, что выход из этого лабиринта (в наличии которого я уже вовсю сомневался) нам придется нащупывать в полной темноте. И хотя я всегда считал свое умение ориентироваться не более надежным, чем способность отравленного рыбой альбатроса найти выход из стеклянного лабиринта на ярмарочной площади, мои ноги с необъяснимой, жуткой уверенностью сами несли меня по темным подвальным коридорам ко второму пролому. У самого пролома Юдифь вдруг остановилась и взяла меня за руку.
– Я… – нерешительно начала она, запнулась и некоторое время подыскивала слова. – Мне очень жаль, что я была так несправедлива к тебе, – наконец проговорила она.
– Ничего страшного, – ответил я и заставил себя улыбнуться, но получилась какая‑то жалкая гримаса. – В такой ситуации это абсолютно неизбежно, – вздохнул я и прижал ее к себе. – Каждый из нас кому‑то не доверяет: ты – мне, Мария – Эду, я – Карлу, а Элен… – я пожал плечами, – должно быть, всем нам, – закончил я.
Юдифь энергично потрясла головой.
– Но я так все усложнила, – сказала она. – Было бы гораздо лучше поговорить с тобой об этом. А я думала, что это самое простое объяснение твоего долгого отсутствия. И это же объясняло ту странную тень. Теперь я думаю, что я даже не вполне уверена, что я кого‑то видела. Самое простое было на кого‑то все это повесить, чтобы просто перенести на него свой страх. Это делало все таким…
– Понятным? – продолжил я.
Юдифь благодарно кивнула.
– То же самое Мария делает с Эдом, – сказал я и постарался широко улыбнуться, чтобы как‑то снять напряжение, которое все еще висело в воздухе. – Вот таковы вы, женщины: если у вас критические дни, то мужчины виноваты в плохой погоде, в страданиях голодающих в третьем мире.
– Негодяй! – Юдифь изобразила, как будто она хочет ударить мне кулаком в живот, но не могла скрыть улыбки.
Я еще крепче прижал ее к себе, погладил ее волосы, а она прижалась щекой к моей груди и с облегчением вздохнула. И, несмотря на драматичную ситуацию, в которой мы все еще находились, мы просто крепко обнялись, прижались друг к другу и стояли так несколько приятных, волнующих мгновений. Я вдыхал чудный аромат ее волос и ее теплой, мягкой кожи. И даже пот, от которого намокла ее одежда, казался мне духами, и я даже немного удивился, какими яркими в этот момент были мои ощущения. Может быть, я сам хотел внушить себе, что я в нее не влюблен? Может быть, и нет, продолжал я вполне успешно уговаривать себя и дальше, что вовсе не мешало мне всем моим существом наслаждаться этим интимным моментом. Возможно, это полная темнота, царившая вокруг, усилила все мои обонятельные и осязательные способности, так как потерялась возможность зрительного восприятия. Тут Юдифь взглянула на меня, и в следующую секунду ее нежные, мягкие губы нежно прикоснулись к моим. Я ответил на ее поцелуй и после нескольких мягких прикосновений почувствовал на моих губах кончик ее языка.
В действительности, наверное, прошло всего несколько минут, но они показались мне часами. Никогда в жизни я еще не целовался так сильно, так страстно, должно быть, потому, что еще никогда не встречал женщину, которая так невероятно целовалась, как она. Я вспомнил, что мы вечером в шутку договорились о реванше, и решил безотлагательно взять его, как только закончится это ужасное путешествие. Я бы мог взять ее с собой в Штаты, совершенно независимо ни от каких обязательств и какого‑либо принуждения. Я был убежден в том, что еще никогда не любил ни одну женщину. Были отношения и приключения, но у меня никогда не было чувства, что у меня разорвется сердце, если женщина меня оставит. И Юдифь я не любил, но то, чего не было, могло еще случиться. Я почувствовал, что у меня забегали мурашки в животе.
Потом в самый неподходящий момент вернулась моя головная боль – пока еще тихая, но достаточно ощутимая, чтобы окончательно разрушить абсурдную романтику момента. Я снова почувствовал, как снова начал вибрировать пол под моими ногами, и легкая вибрация, которая в это же мгновение вернулась в мой живот, была чем‑то похожа не эффект медведя гризли, который страстно набрасывается на банку меда, прогоняя одним ударом мотыльков и бабочек, которые лакомились им до него. При этом я ощущал нечто гораздо более приятное, почти эротическое. А теперь я воспринимал это как некую помеху.
– Ты тоже это чувствуешь? – тихо спросил я.
– Мне страшно, – ответила Юдифь, еще крепче обнимая меня. – Ты имеешь в виду эту дрожь?
У меня камень с души свалился. Я был уже практически убежден в том, что вибрация под моими ногами вполне реальна, но этой ночью я уже имел возможность убедиться, что вещи, которые я воспринимал как реальные, ими вовсе не были. Например, Мириам.
– Пошли дальше, – попросила Юдифь и немного приподняла раненую руку. Ей не нужны были никакие оправдания, ведь она уже призналась мне в своем страхе. Странная дрожь постепенно стихала. И тем не менее она сказала: – Может быть, на кухне найдется пластырь для меня. А то довольно сильно щиплет.
Мы стали осторожно, ощупью, продвигаться дальше в темноте. Прошла целая вечность, пока мы, миновав бесчеловечные камеры, попали в официальную часть подвала. Мы сразу заметили, что обвал, очевидно, нанес гораздо больший вред, чем нам показалось сначала. Больше нигде не было света. Ни в подвальных помещениях, ни на до сих пор прекрасно освещенной лестничной клетке. Когда мы вошли на первый этаж, мы тоже оказались в кромешной темноте. Свет, который должен был гореть от кухни до вестибюля, тоже погас. Отключение тока коснулась не только автономной сети в таинственном лабиринте, но и всего главного здания, а возможно, и всего комплекса.
Единственный луч света, который мы увидели, проникал в вестибюль через входную дверь со двора. Мы с Юдифью коротко переглянулись, не понимая, что происходит, затем быстро бросились во двор через вестибюль и вышли на воздух.
Моросящий дождь перешел в сильнейший ливень, который превратил весь двор в огромную лужу глубиной по щиколотку. Он свергался словно водопад с крыш, ручьями стекал со ступеней и в колодезную шахту, в которой исчез фон Тун. В середине площади виднелся источник света, который мы на расстоянии более двух десятков шагов приняли за карманный фонарь, который, как я полагал до сих пор, мог быть погребен вместе с Карлом под обломками. Рядом с ним, скрючившись, всхлипывая и зябко ежась от холода, сидела Элен.
Юдифь подбежала к ней и обняла ее за плечи.
– Элен? – тихо спросила она. – Ты не ранена? Могу я тебе чем‑нибудь помочь?
– Не трогай меня. – Элен так быстро дышала, что это получилось у нее почти шепотом. В ее расширенных глазах была паника, видно было, как лопнули мелкие сосудики в белках, и я совершенно не сомневался, что она тут же вскочила бы и убежала от нас с Юдифью, если бы не была так слаба. Должно быть, она долго рыскала по пустым подвалам в истерике. – Уходи отсюда, – всхлипывая, выдавила она.
– Ты простудишься, – Юдифь попыталась воззвать к ее разуму. – Давай вернемся на кухню. Ты промокла до нитки, и…
– Я уже сказала тебе, не трогай меня! – в голосе Элен звучали слабость и страх, она снова разразилась слезами. Юдифь послушно отпустила ее руку. – Никакая сила не заставит меня туда пойти, понятно вам? – всхлипывая, причитала Элен. – Ни за что. Я останусь здесь, на этом месте, пока не кончится ночь и не приедет этот чертов кейтеринг, а если придется, то я буду сидеть здесь и все следующие четырнадцать дней. Я ни за что и никогда не войду больше туда.
Юдифь вопросительно взглянула на меня через плечо, но я только беспомощно пожал плечами. Должно быть, путешествие по темному лабиринту вызвало у нашего доктора приступ такой сильнейшей клаустрофобии, что никакие уговоры не помогут, она просто не в состоянии будет войти ни в какое замкнутое помещение. Так как я не применил силу (что я просто не в состоянии был сделать, даже если бы хотел, так как меня значительно ослабили события последних часов и мне было даже тяжело просто стоять в вертикальном положении, пока Юдифь занималась Элен), я никак не мог воспрепятствовать тому, чтобы она осталась сидеть здесь под дождем. Ну что ж, в крайнем случае, она заработает себе воспаление легких, но, в конце концов, она сама врач.
– Ну как хочешь, – покорно сказала Юдифь, встала и нагнулась за прожектором, который все еще мужественно противостоял сырости. Я боялся, что это не может продлиться долго. Конечно, этот маленький переносной прожектор был влагонепроницаемым. Но это еще не значит, что у него были жабры или государственная лицензия на погружение под воду, а без того или другого было понятно, что фонарь, если мы его оставим под дождем, не протянет дольше нескольких минут.
Но Злен испуганно схватила фонарь, прижала его к себе, прежде чем Юдифь успела до него дотронуться, а в левой ее руке вдруг блеснул овощной нож, который она прихватила из кухни, когда мы пошли в учительское общежитие обыскивать кабинет Зэнгера.
– Фонарь останется здесь, – зашипела Элен и отползла на заднице подальше от Юдифи.
Я подошел к ней и протянул руку к фонарю, но Элен начала размахивать в воздухе маленьким ножом, угрожая мне. Юдифь взяла меня за руку и отвела меня от Элен на несколько шагов в сторону главного корпуса.
– Оставь ее, – попросила она. – Все‑таки у нас еще есть моя зажигалка.
Сначала я хотел возразить – я совершенно не видел смысла в том, чтобы единственный источник электрического света, которым мы сможем воспользоваться сегодня ночью, исчез только из‑за временного помешательства Элен, но потом уступил настойчивости Юдифи. Может быть, так действительно было лучше. Отобрать фонарь у Элен означало бы риск получения физических повреждений, в этом я не сомневался. Когда она угрожала нам ножом в первый раз, я был уверен, что она потеряла рассудок. А если уж она его потеряла и решила удержать у себя фонарь и нож, то нечего было сомневаться, что она будет защищать свой фонарь зубами, когтями и своей картофелечисткой. Я был ослаблен, а Элен была безумна. Не думаю, что в таких обстоятельствах у меня были против нее шансы.
Все же я еще раз остановился, осторожно взял Юдифь за плечо и повернул к себе, пока мы еще не вернулись в главный корпус. В свете фонаря, который Элен, как только мы отошли на несколько шагов, направила на нас (наверное, для того, чтобы убедиться, что мы действительно уходим, а не огибаем широкую дугу, чтобы подойти к ней в темноте с другой стороны) я впервые после несчастного случая в подвале внимательно всмотрелся ей в лицо.
Юдифь выглядела не просто плохо, но по‑настоящему устрашающе: резаная рана на ее предплечье была шире и кровоточила сильнее, чем я предполагал, – так сильно, что не только ее рукав полностью намок от крови, но и на моей одежде в разных местах были пятна ее крови. Ее футболка была насквозь мокрой и чуть ли не вся была разорвана в клочья, а на ее лице кроме царапин, оставленных летучими мышами, появилось несколько отвратительных ссадин. Ее волосы были полностью растрепаны и свалялись, а их цвет из‑за пыли, смоченной дождевой водой и превратившейся в кашицу, угадывался с трудом.
Я удивился той силе, которую проявила Юдифь, чтобы, несмотря на свое ранение, страх, безнадежность своего положения после обвала остаться в сознании, пока я ее не освободил. А, кроме того, тому, как она пробиралась вместе со мной в темноте, как будто с ней ничего, совершенно ничего не случилось. Она сильно побледнела, под глазами лежали темные круги, но она выдержала, совершенно безропотно, без намека на какие‑либо жалобы. Я знал не много женщин, в которых я мог бы заподозрить такую смелость, которую проявила моя пышка Юдифь в этой ситуации, и я почувствовал прилив гордости за нее и легкое презрение к Элен. Юдифь даже постаралась улыбнуться, чтобы, по возможности, усмирить то беспокойство, которое явно читалось на моем лице.
Нам нужно было вернуться на кухню, чтобы я мог промыть ее раны и, по возможности, обработать их. Я взял ее за руку и сделал поспешный шаг ко входу, и моя нога как раз шагнула во все еще открытую колодезную шахту, которая недавно поглотила старого фон Туна.
Моя нога шагнула в пустоту, и я вскрикнул от ужаса. На протяжении одного бесконечного мгновения я пытался сохранить равновесие, дико взмахивая руками. Тут и моя левая нога, вследствие общей слабости, которую я все еще испытывал, задрожала и потеряла свою опору, и я рухнул в уходящую в глубину на многие метры смертельную дыру.
Часто говорят, что жизнь коротка. Но бывают ситуации, когда понимаешь, что это вовсе не так. Множество картин, которые проскочили перед моим внутренним взором, словно экранизированная биография моей персоны, когда я, лишившись опоры, всего какое‑то мгновение балансировал на краю дыры и прощался с жизнью, давным‑давно были забыты или вытеснены благодаря моему особенному таланту вытеснения. Прекрасные, грустные или просто нейтральные картины и впечатления со дней моего раннего детства до сегодняшнего дня вдруг обрушились на меня и ясно показали мне, что я гораздо больше пережил и перечувствовал, чем я осознавал раньше, и что я, собственно говоря, был намного старше, чем чувствовал.
И все‑таки я был не готов проститься с жизнью. В отчаянной надежде нащупать что‑нибудь, за что я мог бы схватиться, чтобы задержать мое, без сомнения, смертельное падение, я бесцельно схватился за темноту (очень странно, что в столь короткое время можно было думать, чувствовать и ощущать, но это действительно происходило, во мне пробудилась надежда, когда до меня донесся отчаянный крик Юдифи и эхом отозвался в шахте, заставив вибрировать мои барабанные перепонки) и нащупал что‑то. Моя левая нога зацепилась за одну из ржавых скоб, которые были вделаны в каменную кладку. Боль от сильного рывка пронзила мою руку, когда я со всей силой, на какую только был способен, затормозил. На какое‑то мгновение мне показалось, что я просто вырву руку сильным толчком от моего собственного веса, так что вся боль и все старания окажутся просто напрасными. Когда‑нибудь мой наполовину разложившийся, изувеченный труп извлекли бы из шахты и начали бы срочно фотографировать для какого‑нибудь сомнительного Интернет‑сайта, пока части, на которые я развалился, не будут преданы захоронению в урне. Но я не вывернул плечо, а мои связки и сухожилия выдержали внезапную нагрузку, так что я только несколько мгновений барахтался ногами в пустоте, пока другой рукой искал опору на нижней скобе. Наконец я смог зацепиться, подтянуться и облокотиться верхней частью своего тела о край шахты.
Юдифь свалилась животом в огромную лужу, которая разлилась на весь двор, а на этом месте водопадом лилась прямо на меня, не давая дышать. Она схватила меня за плечи, чтобы за мою футболку вытащить меня наверх. Я оперся ногами о какие‑то скобы и последним, сильным рывком перекинулся наконец через край, пока ржавая скоба не отдала богу душу. Она отломилась, стукнулась о стену и полетела вниз, в шахту. Тяжело дыша и совершенно обессиленный, я упал перед Юдифью на твердую, залитую водой мостовую.
– Ты проклятый, тупой простофиля! – всхлипнула Юдифь через некоторое время со смесью облегчения и еще не исчезнувшего ужаса. Она медленно поднялась на ноги, помогла мне встать и отвела меня на шаг от колодезной шахты. – Ты для этого только что спас мне жизнь, чтобы я могла увидеть, как ты гибнешь? Ты не должен больше в этом замке ужасов оставлять меня одну. Да еще с этой сумасшедшей там, сзади. – Она кивком показала на Элен, которая хладнокровно наблюдала за случившимся с расстояния всего нескольких метров, с того самого места, где мы ее оставили, посередине двора.
Я слегка улыбнулся и поцеловал ее в губы.
– Никогда, – твердо сказал я. – Не могу же я где‑то оставить одну самую красивую женщину в мире. – Должно быть, не такой уж я неисправимый лгун, как я думал всю мою жизнь, по меньшей мере, хотя и было темно, мне показалось, что я все же заметил, как покраснели ее щеки. – Вообще‑то я хотел взять тебя с собой, когда падал в шахту, просто ты выпустила мою руку, – с судорожной улыбкой добавил я.
– Придурок! – с вымученной улыбкой Юдифь ткнула меня в бок и потащила ко входной двери, мы взошли по ступеням в вестибюль. Добравшись туда, она вдруг остановилась и приложила указательный палец к губам. – Ты слышишь? – прошептала она, становясь вдруг совершенно серьезной.
Я прислушался и тоже услышал это. Из кухни к нам доносился тихий, жалобный плач изнемогающего человека. Я бросил на Юдифь испуганный взгляд, схватил зажигалку, которую она как раз вынула из кармана, быстро прошел через вестибюль и зажег ее, когда подошел к кухне.
– Оставь меня, – услышал я слабый, обессиленный шепот Карла, однако его в первый момент никак не мог увидеть. – Я не с ними. Пожалуйста, оставь меня!
Испугавшись, я внимательно осмотрелся в едва освещенном огнем моей зажигалки помещении и, наконец, заметил две фигуры на противоположной стороне. Эд, казалось, уснул. Наклонив голову набок, он сидел на пластиковом стуле, обмякнув и свесив руки, а Карл в нескольких шагах от него стоял на коленях перед обычным кухонным столом, закрыв обеими руками низко опущенную голову. Быстрыми шагами я подскочил к нему и протянул руку, чтобы помочь ему встать, но хозяин гостиницы нагнулся еще ниже, как еж, который выставляет острые иглы на спине, когда хочет защититься от чего‑то или кого‑то, чего он очень боится. Я обернулся, взглянул назад в надежде, что за мной на кухню вошла Юдифь. Я надеялся, что ситуацию можно будет разрешить, если проявить немного женской чуткости. Но, должно быть, Юдифь осталась в вестибюле, во всяком случае, здесь ее не было, и я, таким образом, был один на один перед сложной задачей успокоить взрослого мужчину, который, в сущности, годится мне в отцы.
– Отпустите меня, о, пожалуйста, отпустите меня, – скулил Карл сдавленным голосом, не глядя на меня. Казалось, он меня не узнал, возможно, он вообще не воспринимал окружающую реальность, а находился со времени обвала в шоковом состоянии, и его обезумевшее сознание переместило его в другую реальность. – Я все для вас сделаю, все, что вы пожелаете, – жалобно стонал он хриплым, но при этом очень пронзительным голосом. – Я заявлю на себя в полицию, в связи с нацистским золотом, я все сделаю… только пожалуйста, не оставляйте меня одного.
– Карл? – я перебил его хаотичный, бессвязный набор слов и осторожно дотронулся до его плеча. – Это всего лишь я, Франк. Что случилось? Вы ранены?
Хозяин гостиницы вздрогнул, а потом взглянул на меня расширенными от страха глазами, Его лицо было бело как стена. Струйки высохшей крови тянулись через все его землистого цвета лицо, вся верхняя часть его тела и руки тоже были выпачканы огромным количеством крови. Я испустил испуганный крик и инстинктивно отшатнулся от него. При этом я наступил на что‑то маленькое, что лежал на полу, и оно звякнуло, шаркнув об пол.
Кинжал Наполы!
Мое сердце внезапно замерло в груди, я испуганно смотрел на оружие, лежащее на пластиковом покрытии пола, которое угрожающе блестело в свете моей зажигалки. Кто, черт возьми, принес этот кинжал сюда? Он крепко сидел в спине Стефана, и я точно знаю это, потому что я прикрыл Стефана вместе с кинжалом брезентом, и только после этого я ушел из прихожей и вернулся к остальным. Кто взял его оттуда и кто так сильно ранил им Карла?
Тут я заметил какое‑то логическое несоответствие в моих рассуждениях. Я видел, что хозяин гостиницы был весь перепачкан кровью, целой кучей крови, если точнее. Но я не заметил на нем ни одного ранения, из которого могло бы вытечь столько крови.
И тут я взглянул, в страхе увидеть самое худшее, в направлении Эда, которого я принял за спящего, чтобы повнимательнее его рассмотреть. Но худшее, которого я так боялся, было ничто по сравнению с тем, что я увидел, когда поднес к нему на вытянутой руке слабое пламя зажигалки.
Эд без движений полулежал на садовом кресле, но его глаза были широко раскрыты. Его рот был открыт, густая, темная кровь стекала по губам, капала на рубашку, образуя ужасное пятно, размером почти до пояса. Кожа, в тех местах, где она не была испачкана кровью, приобрела серо‑желтый цвет. Кто‑то перерезал ему горло и вырезал на лбу свастику.
Это было уже слишком для меня. Внезапно все вокруг меня начало вращаться. Я уронил зажигалку и, едва держась на ногах от слабости, задыхаясь, склонился над раковиной. Там дрожащей рукой я открыл кран, надеясь, что холодная вода остановит рвотный позыв и успокоит тошноту, но это не помогло. Стресс прошедшего дня, смерть адвоката, убийство Стефана, обвал, падение в шахту, постоянные приступы мигрени, два обморока, безумные истории, видения, фантазии, эмоциональные перегрузки – все это давно уже превысило предел того, что я мог вынести, и уже приближалось к той точке, когда отказывают тело и душа. Я чувствовал, что я не далек от того, чтобы впасть в кому, из которой я уже никогда не вернусь, чтобы защитить себя от всего того, что эта жизнь – эта проклятая ночь! – еще могла мне преподнести. В моем желудке начались сильные спазмы. Меня вырвало в раковину, и я мешком плюхнулся на задрожавшие колени.
– Извини, меня окликнула Элен, – услышал я голос Юдифи, которая, наверное, была недалеко от меня, у входа, наверное, на полпути через вестибюль. И все‑таки ее голос звучал так приглушенно, как будто она была очень далеко. – Док на пути к улучшению. Твой трюк с шахтой подействовал на нее так, что вставил на место какой‑то винтик у нее в голове.
Луч фонаря достиг кухни на несколько мгновений раньше, чем в нее вошла Юдифь.
– Кто‑то выкрутил главную пробку здесь, в распределительной коробке, подожди.
В следующую секунду в кухне ярко вспыхнул свет и у меня сразу заслезились от яркого света глаза, во всяком случае, я могу этим прикрыть то, что до этой минуты тщательно сдерживал слезы.
– Ну что, у вас тут все в порядке? Ты…
Она замолчала. Конец ее предложения потонул во вздохе ужаса, когда она вошла на кухню и включила свет. Я не видел ее. Вкус желчи и желудочного сока еще стоял у меня во рту и в горле, когда я снова, уже в ярком свете неоновой лампы под потолком, взглянул на Эда и увидел смешанное выражение удивления и огромного страха, превратившее лицо Эда в страшную гримасу. Глубокий боковой разрез на горле, доходящий, должно быть, до самых шейных позвонков, проходил от сонной артерии почти до самого затылка, как будто трусливый убийца напал на него сзади. Должно быть, кровь била фонтаном из разреза, потому что она брызнула на стену над столом примерно в двух метрах от тела, попала на Карла, налипла ему на лицо, на его одежду и даже на волосы. Я старался не представлять себе того момента, когда клинок разрезал сонную артерию Эда, но это мне не удалось. Карл должен был пережить нечто ужасное. Если он не сделал этого сам.
Почти насильственно я оторвал свой взгляд от ужасной картины и повернулся к Юдифи, которая все еще, замерев, стояла в дверном проеме и, дрожа, затаив дыхание, смотрела на Эда, тело которого безжизненно висело на стуле. Только то, что ее вид был немного лучше, чем у Эда, говорило о том, что она еще жива. Уже в слабом свете прожектора во дворе я заметил, как плохо она выглядела, но теперь я во второй раз испугался, увидев ее при полном освещении. Она была совершенно промокшая и запачканная цементной пылью, а дождем размыло пятно, которое оставила кровь, вытекшая из раны на ее руке, и оно не смылось, а стало только больше, так что вся ее футболка была в крови, только в разных местах оттенки красного были немного разные. После объятий и прикосновений, которыми мы обменялись в темноте, наверное, и сам я выглядел ненамного лучше. На ее лице застыла испуганная, залепленная запекшейся кровью гримаса. Юдифь тихо заплакала, все еще не выходя из оцепенения.
Я с трудом выпрямился, отошел от раковины, подошел к ней и притянул ее к себе, но у нас у обоих не было достаточно сил, чтобы поддержать друг друга, и поэтому мы просто, тесно обнявшись, опустились вдвоем на холодный кухонный пол. Чтобы ее успокоить, я хотел погладить ее по голове, но у меня не получилось. Моя рука, прикоснувшись к ее мокрым, слипшимся от цементной пыли волосам, судорожно сжалась в кулак и крепко прижала ее голову к моей груди, которая высоко поднималась и опускалась. Я слышал, как она начала плакать, дрожали ее плечи, перехватывало дыхание, и даже Карл, причитания которого внезапно прекратились, когда включили свет, начал вдруг тихо всхлипывать.
До нас донесся звук тихих, медлительных шагов. Я испуганно посмотрел на дверь и увидел, как Элен, все еще бледная как труп, медленно, неуверенными шагами вошла на кухню. Элен дрожала, как осиновый лист, и все‑таки, несмотря на то что она была растрепана, промокла до нитки и лицо ее с левой стороны было одутловатым, сине‑фиолетовым, в сравнении с Юдифью, Карлом и мной, она имела гораздо более благополучный вид, по крайней мере, единственная из присутствующих, она не была перепачкана кровью. Она тоже замерла на пороге, а ее взгляд испуганно и беспорядочно блуждал по помещению. Но это не был беспорядочный взгляд умалишенной, какой мы с Юдифью застали ее во дворе. Это был взгляд человека, который проверяет, знакомится с ситуацией, решает, как действовать дальше – несмотря на весь ужас, который предстал ее глазам. (Кухня и перепачканные кровью люди, в том числе и я, должны были произвести на нее впечатление, будто она зашла на скотобойню, где мясники, которыми были Юдифь, Карл и я, отдыхают в обеденный перерыв, а Эд играет роль забитого животного.) Подозреваю, что у нее в сумке была целая бутылка экстракта валерианы, которую она осушила во дворе до дна, потому что она хотя и выглядела все еще очень изнуренной и нервной, но все же не была больше беспомощной, как ребенок. Потом я вспомнил о том, что сегодня уже видел один раз, как она более‑менее тайно принимала какие‑то пилюли. Может быть, в них было объяснение ее такого внезапного улучшения.
Элен сделала затяжку от промокшей на дожде, едва тлеющей сигареты и закрыла глаза, выдыхая голубой дым. Затем она стряхнула пепел, медленно подошла к Эду на белом пластиковом стуле и приложила ладонь ему ко лбу.
– Смерть наступила не больше получаса назад, – тихо констатировала она. Ее голос дрожал, это показывало, с каким трудом она силится сохранить свою чудом восстановленную выдержку от нового срыва. Она провела привычным, абсурдным в данных обстоятельствах жестом по лицу Эда, закрыв ему веки, затем обернулась ко мне и Юдифи. – Что случилось? – тихо спросила она. – Кто это сделал?
– Этого я не знаю, – ответил я почти шепотом. Мне стоило огромного труда выговорить даже эти несколько обычных слов. Несмотря на это, я мягким движением немного отодвинул дрожащую Юдифь, которая все еще совершенно расстроенная и перепуганная жалась ко мне, медленно встал, держась за притолоку дверного проема, и помог встать на ноги Юдифи, чтобы снова бережно взять ее за руку. (Хотел ли я ее защитить? Я был больше и сильнее ее, я был мужчиной, но в этот момент я чувствовал себя скорее не защитником, и лишь по одной причине я не прислонился, всхлипывая, к ее груди – потому что она была на две головы ниже меня, и поэтому это было совершенно невозможно. Мне так хотелось дать себе волю, упасть на колени и прижаться к ней! Я чувствовал себя таким слабым и беспомощным, как еще никогда в моей жизни.) – Карл, – сказал я бесцветным голосом. – Спроси у него. Он был тут раньше меня.
– Я… Я прибежал из подвала, когда рухнул потолок, – запинаясь, начал говорить Карл, беспомощно тряся головой. – Я прибежал сюда. На кухню. Было совершенно темно… Но он был еще жив…
– Да? – недоверчиво переспросила Элен. Не нужно было иметь телепатические способности, чтобы понять, что происходит в ее голове. Ее скачущие мысли на этот раз целенаправленно следовали по пути, на повороте которого я уже однажды заблудился. – И что ты потом делал? – спросила Элен.
Втайне Элен, должно быть, уже сделала вывод из слов длинноволосого хозяина гостиницы. Эд был еще жив, когда Карл появился здесь, и вот он теперь сидит на корточках, перепачканный кровью, возле его трупа. Собственно, я уже давно вынес свой приговор, так как раньше уже посчитал этого престарелого хиппи убийцей Стефана. Но я предпочел ничего не говорить, а дать ему договорить. В конце концов, мыс Юдифью тоже были с ног до головы перепачканы кровью и при здравом размышлении, по крайней мере, в глазах Элен, нас тоже можно было заподозрить в жестоком убийстве Эда, как и все еще сидящего на корточках на линолеуме хозяина гостиницы. Карл должен был рассказать нам все, как он совершил это второе убийство, которого он сам, по всей видимости, не смог перенести и которое привело его к нервному срыву, подробно прояснить все детали и сознаться во всем, иначе мы, чего доброго, могли бы и убить его. После всего, что мы здесь пережили, что я пережил, я ни секунды не сомневался, что мы в состоянии это сделать. Я уже чувствовал в себе прилив адреналина, который толкал меня на это.
– Потом вдруг выключился свет, – продолжал Карл, и вдруг начал говорить так легко, так свободно, как будто у него развязался язык, который до этого был судорожно зажат. По крайней мере, мне так сначала показалось. – Я услышал шаги, но я ничего не видел. Секунду назад было светло как днем, и вдруг настала кромешная тьма – я абсолютно ослеп. Я только заметил, что были слышны очень тихие шаги, но очень близко. А потом все стихло.
Хозяин гостиницы вытер кулаком слезы с лица. Его слова вовсе не звучали как откровенное признание, на что я втайне надеялся, хотя бы для того, чтобы, наконец, найти выплеск для своей злости и отвращения, которые закипели во мне при виде зверски убитого Эда и забрызганных кровью стен. Но все это пробудило во мне новое, совершенно неожиданное подозрение: что это сказал Карл? Очень тихие шаги? А мы с Юдифью как раз нашли в подвале один ботинок Марии. Босиком можно ходить очень тихо. Я обменялся многозначительными взглядами с Юдифью, которая, казалось, подумала о том же, так как она со страхом посмотрела в направлении темной прихожей. Потом она, двигаясь спиной вдоль стены, потянула меня за собой, вытащила меня за дверь и прошептала:
– …надо брать дело в свои руки, – повторила она те слова, которые выкрикнула Мария, прежде чем мы вытолкали ее, бывшую вне себя от ярости, из кухни во двор. Она быстро осмотрела кухню, остановила свой растерянный взгляд на свастике, нарисованной на лбу Эда, которая с этого расстояния была почти не видна из‑за кровоподтеков. – Против свиней определенного сорта. Да это суд Линча. Явный суд Линча.
Я чуть ближе притянул ее к себе и крепко обнял за плечи. Я не знал, ослабеет ли она от перенапряжения или с криком бросится бежать во двор, если я ее выпущу, но решил, что лучше не допускать ни того ни другого, и еще крепче прижал ее.
– Я думаю, Эд тоже их слышал, – рассказывал Карл, снова начав всхлипывать. – Сначала он снова начал отпускать свои глупые шуточки. Я был недоволен им. Черт возьми, я думал, что все вы мертвы, я был совершенно потрясен и нервы у меня были ни к черту, а он что? Сидит здесь и острит. Но вдруг стало совсем тихо.
Пока он говорил, голос его становился все громче и громче. Его охватило возбуждение. Но когда хозяин гостиницы начал говорить снова после небольшой паузы, он был не только возбужден, он был в истерике. Он почти кричал.
– Вдруг я услышал хрип, ужасный булькающий хрип, никакого крика, ничего подобного, но намного хуже, какой‑то ужасный, отвратительный, сдавленный звук. А потом что‑то струей ударило мне в лицо, что‑то теплое. Я сначала подумал, что за дерьмо, а потом что‑то попало мне на губы и в рот, и я почувствовал вкус крови. Это кровь в меня брызнула! Понимаете, это кровь, кровь была у меня во рту! А потом этот шорох, этот отвратительный булькающий звук…
Карл снова замолчал. Он тщетно боролся со слезами и глотал воздух, чтобы закончить свой рассказ.
– А потом был голос, – закончил Карл, перешедший уже грань нервного срыва, уже громким криком. – Тихий голос. И знаете, что он сказал? Ты больше не принадлежишь к нам, сказал он. Тихий голос. Очень ясный и звонкий. Детский голос, вы понимаете?